Home / Вся лента новостей  / Исламская революция и проблемы модернизации традиционализма

Исламская революция и проблемы модернизации традиционализма

 

Автор: Юрий Лощиц

 

 

С конца 70-х годов XX века, когда тщательно отфильтрованные сведе­ния о личности лидера исламской революции имама Хомейни стали проникать в советские средства массовой коммуникации, у рядового гражданина СССР могло сложиться впечатление, что речь идет не столько о революционере, сколько о реакционере, который стремится реставрировать у себя в стране едва ли не средневековые по своему содержанию религиозные устои, нрав­ственные принципы и политические идеологемы.

 

На ту пору традиционализм как сумма общественных устремлений был во­все не в чести у нашей правящей идеологической элиты. Почти все старое традиционно трактовалось как отсталое, отжившее. Едва ли не любая попытка использовать в современной житей­ской практике “досоветский” нравственный и духовный опыт народов России бдительно пресекалась, тут же получая ярлык “идеализации”, “любования стариной”, “заигрывания с религи­ей”, а то и “мракобесия”. Один из ведущих тогдашних идеологов правящей партии даже запустил в оборот изречение “мы рожде­ны Октябрем”, означавшее, что гражданин СССР вообще свобо­ден от всякого традиционного наследия, находящегося за демар­кационной чертой революционного октября 1917 года.

 

Конечно, наивно было бы думать, что тогдашние здоровые силы в русском обществе пассивно смирялись с этой идеологией и практикой воинствующего нигилизма и атеизма. Именно по­этому в нашей оппозиционной среде сразу же, даже при мини­муме достоверной информации, сложился притягательный образ духовного вождя иранского народа, образ национального лидера, мужественно поднявшего борьбу против засилья в Иране амери­канизма и стоящего за ним сионизма. Этот живой и действенный опыт тем более был оценен в нашей оппозиционной среде, что уже тогда здесь вполне четко сознавалось губительное воздейст­вие сионистского элемента на весь ход русской истории в XX ве­ке.

 

И все-таки, по-настоящему образ аятоллы Хомейни стал рас­крываться перед моими современниками лишь в последние не­сколько лет, когда на книжном рынке России появились произ­ведения, посвященные жизни, духовной и политической дея­тельности вдохновителя Исламской революции, а также тексты его многочисленных речей, отрывки из религиозных трактатов, афоризмы. Назову в первую очередь наиболее значимые работы такие, как книга “Имам Хомейни” в серии “Вожди народов. XX век”, труд иранского автора Хамида Анасари “Имам Хомейни. Политическая борьба от рождения до кончины” и жизнеописание “Имам Хомейни”, принадлежащее перу Дмитрия Жукова, хоро­шо известного в России мастера биографического жанра, публи­циста, переводчика. (Все три книги изданы в Москве, благодаря подвижническим усилиям издательского дома “Палея”).

 

Конечно, стоит сожалеть о том, что такие книги становятся достоянием русского читателя лишь спустя 20 лет после уста­новления Исламского правления в Иране и лишь 10 лет спустя после кончины человека, которому они посвящены. Но, пожалуй, именно в последние годы эти книги и эти идеи стали особенно потребны. Ведь 20 лет назад мы еще в Советском Союзе не знали американизма во всей его разнузданной, грязной и давящей сути. Тогда, по крайней мере, официально, наша идеология еще проти­востояла “американскому злу”, напору “экономической скотины (термин выдающегося сербского публициста Драгоша Калаича). Да и 10 лет назад моя страна еще не испытывала того унизитель­ного состояния экономической и идеологической оккупации, до которого доведена сегодня усилиями проамериканской правящей элиты России.

 

“Культура, созданная другими, — а это иностранцы всучивают свои планы нашему обществу в виде культуры, — является импе­риалистической и паразитической культурой”, — говорит имам Хомейни, обращаясь к верующим мусульманам иракского города Эн-Наджаф в январе 1978 года. Но это он говорит и нам, испы­тывающим сегодня у себя дома в России страшный духовный урон от сатанинского внедрения американского кино, американ­ской поп-музыки и поп-хореографии, американизированной одежды, американской третьесортной еды, американской дет­ской игрушки.

 

“Режим вынимает деньги из карманов бедняков и ссыпает их в карманы богатых людей,” — говорит имам Хомейни в той же речи. И снова он говорит это нам, свидетелям чудовищного ог­рабления трудящихся народов России, санкционированного пра­вящим режимом — покровителем кучки еврейских банкиров.

“Все вооруженные силы, — продолжает оратор, — контроли­руются одним человеком, который в свою очередь разлагает все. Как говорят, одно гнилое яблоко может испортить целую корзи­ну”. И опять это сказано о нас и для нас. Замечательно, что мы можем расслышать это праведный голос, эти горькие упреки именно сегодня.

 

Но в громадном по объему духовном завещании аятоллы Хомейни было бы неблагоразумно останавливаться только на моментах политически злободневных, на советах и наблюде­ниях ситуативного плана. Уникальный опыт его лидерства заслуживает внимания и на уровне так называемых вечных вопросов. А к ним, безусловно, относится вопрос о месте и значении традиционализма в жизни современного общества.

 

Думаю, не будет преувеличением сказать: духовный опыт Исламской революции сегодня объективно является не только достоянием народа Ирана. Он уже приобрел всемирное звуча­ние. Его осмысление, безусловно, плодотворно в условиях иных этнических и исторических реалий, в том числе, в рам­ках других религиозных систем и конфессий.

 

Одна из творческих доминант Исламской революции — возрождение принципов религиозного и национального тради­ционализма, решительная, глубокая актуализация этих прин­ципов в обстановке противоборства с силами мирового ниги­лизма (сатанизма).

 

Отстаивание заветов великой духовной Традиции было постоянной заботой имама Хомейни в самые разные десяти­летия его жизни. И гораздо более, чем заботой — смыслом и пафосом его проповеднической деятельности как у себя на родине, так и в эмиграции. Имам Хомейни вошел в историю народов мира как великий борец против безбожия, против любых циничных покушений на религиозный статус человека. Говоря об онтологических корнях этой борьбы, об ее пер­спективе, уходящей в глубокое прошлое, он выразился сле­дующим образом: “С момента сотворения мира и по сей день существовали две партии: партия Бога и партия Дьявола, и дела их отличались друг от друга”.

 

Почему особо задержива­ется внимание на этом высказывании? Во-первых, потому что в нем запечатлен вечный конфликт, постоянно передающаяся из века в век, из поколения в поколение ситуация непримиримой борьбы. И, во-вторых, потому что мысль выражена предельно современным способом, языком мыслителя X X века, свиде­теля и участника политического противостояния. Религиозный постулат имам Хомейни закрепляет в словах, близких слуху своих современников и соратников. Можно сказать, что перед нами высказывание, в котором, как в капле воды, отража­ется вся идеология традиционализма в его современном акту­альном облике.

 

Мыслитель говорит, по сути, о ситуации веч­ной, неизменной, постоянно возобновляемой, то есть, наделен­ной всеми качествами традиции: передача, возобновление в иных исторических условиях, в несколько или сильно смещенных формах, пусть, на первый взгляд, и не вполне узнаваемых. Неуз­наваемость традиционных начал мнима: к примеру, за современ­ным обличием нигилистической агрессии в области культуры легко узнаются всегдашние повадки “партии Дьявола”.

 

Среди таких повадок одна из главных состоит в умении прельщать людей (в первую очередь молодых людей) всяческой новизной, дерзкими эффектами небывалых вещей и событий. Прелесть новизны, неповторимости призвана всячески импони­ровать молодежи именно в силу ее возрастных настроений и ув­лечений. Молодежи обещают жизнь в поистине небывалом мире, земной рай, блаженство вседостаточности и вседозволенности. “Телевизионные фильмы, сделанные на Западе или Востоке, — пишет имам Хомейни в своем “Завещании”, — сбивали молодых девушек и юношей с пути истинного, уводя их от привычного им уклада жизни и работы, форм производства и знаний к забвению своей индивидуальности и того, кто они есть, или к неприятию всего родного, своей страны, ее героической истории, традиции, культуры и ее бесценных памятников, многие из которых стара­ниями корыстных предателей оказывались в музеях и библиоте­ках Запада и Востока”.

 

Вот почему именно к молодежи, наиболее беззащитной в си­лу своей возрастной неопытности перед прелестями “партии Дьявола”, имам Хомейни обращается особенно часто — в лекци­ях, речах, на многих страницах “Завещания”: “С пеленок до смертного одра мы постоянно видим, что все, называемое на за­падный или восточный манер, считается очень хорошим, заслу­живающим внимания, являющимся признаком цивилизо­ванности и прогрессивности, а то, что выражено с использовани­ем наших родных слов, — вышедшим из употребления, старым и упадническим. И даже наши дети, если у них иностранные име­на, гордятся этим, а если у них национальные имена, то они уже не так высоко держат голову и считаются какими-то отсталыми и несовременными. Улицы, переулки, магазины, фирмы, аптеки, библиотеки имеют иноземные названия. Ткани и другие товары, хотя и произведены у нас в стране, должны называться как-то по- иностранному, чтобы они нравились людям и лучше покупались. Подражание иностранному: в одежде, манере поведения, обще­нии и во всех сферах жизни является предметом гордости, чем-то заслуживающим уважения, проявления цивилизованности и про­гресса, а национальные традиции и обычаи, напротив, рассмат­риваются как проявления несовременное™, ретроградства и от­сталости”.

 

Очень выразительны примеры, достойные массового тиражи­рования не только в Иране, но и в России, и в тех же Франции или Италии, также подверженных сильнейшему натиску амери­канизма, в десятках иных стран мира на разных континентах. Мы видим, что богослов, многие свои религиозные трактаты посвя­тивший темам мистическим и онтологическим, не брезгует об­ращать подробное внимание на мусорные завалы повседневной жизни общества. Хомейни с небес своих богословских воззрений постоянно возвращается на грешную землю, и язык академиче­ских дефиниций быстро меняет на разговорный язык общедос­тупной публицистики.

 

Тем самым он развеивает миф-карикатуру о надмирности сторонников традиционного умозрения: “…Утверждения о том, что ислам противостоит всему новому, точно также как и слова низложенного Мохаммеда Резы Пехле­ви, что “они в нашу эру хотят путешествовать верхом на ослах”, есть ни что иное как глупые обвинения. Поскольку если под “проявлениями цивилизации” и “всем иным” понимаются новые открытия, изобретения и развитая промышленность, связанная с развитием и цивилизацией человечества, то ислам и другие мо­нотеистические религии никогда не выступал против них и не будет выступать. Наоборот, в исламе и Коране поддерживается значение науки и промышленности. Однако если под цивилиза­цией, обновлением и переменами подразумевают (как об этом говорят некоторые профессиональные интеллектуалы) свободу отрицания всего, разврат, проституцию, гомосексуализм и тому подобное, то против всего этого выступают все религии, ученые и трезвомыслящие люди”. (“Завещание”).

 

По имаму Хомейни, Коран – источник и центр исламской традиции, основа традиционалистского мировоззрения, “божест­венный путеводитель”. Это — “книга движущегося человека, кни­га Адама”. Естественно, для “движущегося человека” Коран не может быть лишь источником движения, его отправной точкой. Это, одновременно, и цель пути, “книга, направляющая человека при переходе из этого мира в другой мир, до последнего этапа движения”.

 

Русскому читателю трудов аятоллы Хомейни, воспитанному в лоне христианской православной традиции, может показаться, что вождь Исламской революции, говоря о своей религии, слиш­ком даже подчеркнуто придает исламу функцию, которая на рус­ский слух не вполне вяжется с религией как таковой. Трактуя со­отношение ислама и политики, имам Хомейни словно намеренно заостряет внимание на пронизанности ислама политической ак­тивностью. “Ислам — политическая религия”, — настаивает он. “Политическая деятельность является религиозной обязанностью мусульман”. “В исламе больше политических предписаний, чем религиозных”. И, наконец: “Клянусь Богом, что весь ислам — это политика”.

 

Между тем, как раз в этом вопросе “Ислам и политика”, мо­жет быть, с наибольшей отчетливостью проступают черты тра­диционализма Хомейни, возрождаемого в условиях предреволю­ционной борьбы с режимом национального предательства. Не случайно он подробно останавливается на этой проблеме и в “Завещании”: “…Изощренная группа врагов ислама считает, что религия стоит отдельно от управления государством и от поли­тики. Следует сказать этим невеждам, что в Священном Коране и Сунне говорится больше о политике и управлении государством, нежели о других проблемах. И даже большая часть исламских заповедей, касающихся богослужения и поклонения Богу, имеет политический характер, и небрежение ими может принести мно­гие беды”.

 

Конечно, здесь со всей очевидностью обозначена тема рели­гиозного своеобразия ислама в ряду других мировых монотеи­стических религий. Политическая дерзость Хомейни в том, что он сумел опереться на это своеобразие, построить свою револю­ционную стратегию на социальной мобильности ислама, на сравнительно легком подключении своих религиозных соратни­ков и верующего народа в контекст политической борьбы.

 

Знакомство с иранским типом обновленного традиционализ­ма позволяет прислушаться к достаточно многочисленным вы­сказываниям имама Хомейни в адрес тогдашнего СССР и его ру­ководителей (письмо к Михаилу Горбачеву), а также к его суж­дениям о христианстве. Что касается беспощадной критики идеологии СССР как сугубо атеистической, ставящей перед че­ловеком и обществом самые узкие материалистические установ­ки, тут все ясно, и вряд ли кто решится в современной России сказать, что Хомейни был не прав.

 

Когда же речь заходит у него об аполитичности христианства, тут открывается поле для диалога, смысл которого, возможно, окажется небезынтересен и для духовных наследников аятоллы Хомейни в Иране.

 

Судя по переведенным на русский язык текстам, у вождя Ис­ламской революции не было ни времени, ни специальных исто­рико-богословских намерений для дифференцированного анали­за проблемы “Христианство и политика”. А такой анализ дал бы картину существенных конфессиональных различий в социаль­ной практике православия, а с другой стороны католицизма и протестантизма. По крайней мере, в русской православной пуб­лицистике эти различия обстоятельно обсуждались уже в XIX веке в трудах славянофилов А. Хомякова, Ю. Самарина, а в XX веке в книге И. Ильина “Противление злу силой”; а уже после кончины имама Хомейни — в книгах митрополита Санкт- Петербургского и Ладожского Иоанна.

 

“Христиане не должны представлять себе ислам похожим на христианство или мечеть похожей на церковь. Когда намаз со­вершается в мечети, то там распределяются обязанности, реша­ются вопросы войны, планируется управление страной, — говорит имам Хомейни и еще раз настаивает: “Мечеть не похожа не цер­ковь”.

 

Но нельзя сказать и о православной церкви, что она была ве­ками изолирована от социальной практики общества. Об этом говорит общественная активность таких разных деятелей рус­ской церкви как митрополит Илларион (XI в.), епископ Серапион (XIII в.), митрополит Алексий и митрополит Киприан (XIV в.), преподобный Сергий Радонежский (XIV в.), митрополит Федор Колычев (XVI в.), патриархи Филарет и Ермоген (XVII в.), бла­говерный Иоанн Кронштадтский, патриарх Тихон (XX в.). Об этом свидетельствуют голоса сотен мучеников-служителей церк­ви, проливших кровь за православие в десятилетия атеистиче­ских гонений при советской власти. Да и мыслимо ли православ­ному человеку, даже если он живет в монастырской келье, быть вне политики, быть в стороне от болей и бед своего народа?

 

Другое дело, что непосредственное участие религиозных дея­телей в политике России, за некоторыми исключениями, не вы­ражалось так прямо, как это увидел мир на примере Исламской революции, возглавляемой духовным лицом, любимцем всего народа. Да, еще раз прав имам Хомейни: “Мечеть не похожа на церковь”. Но ведь не зря же Иисус Христос, столь почитаемый великим сыном Ирана, говорит: “В доме Отца моего обителей много”.

 

По крайней мере, знакомство с суждениями имама Хомейни о христианстве убеждает: диалог не только возможен, но и насу­щен. Но он необходим не в плане иллюзорных и двусмысленных экуменических “братаний”, а на почве общего противостояния “партии Дьявола”, на почве общего служения великим религиоз­ным и национальным традициям.

 

Мир традиции в понимании имама Хомейни не есть сумма религиозных догматов, национальных преданий и обрядов, бы­товых предписаний и привычек. Мир традиции всеобъемлющ, принцип верности и духовности исходит не от человека, но от самого Бога, дарующего человеку вечные блага духовного со­вершенствования. Традиция божественна по природе своей, мир держится ею.

 

И потому покушение на традицию, попытки исказить ее, уни­зить, упразднить из человеческой жизни, из жизни природы мо­гут привести и уже приводят к страшным мировым катаклизмам, к упразднению самого бытия на нашей планете. Имам Хомейни безошибочно определил в своем учении, откуда исходят вопросы мирового зла, как должно противостоять заразе безбожного ни­гилизма. В этом жизненность и всемирное значение заветов аятоллы Хомейни.

 

ПОДЕЛИТЬСЯ


ВАШ КОММЕНТАРИЙ БУДЕТ ПЕРВЫМ

Оставьте Ваш комментарий (регистрация не требуется)