Арсений Штейнер: «Патриотизм состоит в том, чтобы хорошо делать свое дело на благо Родины»

Мы поговорили с Арсением Евгеньевичем Штейнером — российским искусствоведом, арт-критиком и куратором выставочных проектов. Будучи одним из ключевых организаторов масштабного патриотического объединения «Время Z», он уже несколько лет формирует «художественный фронт», соединяя классическую живопись, стрит-арт и эксперименты с ИИ в пространстве бомбоубежищ и выставочных залов. В интервью Anna News Арсений Штейнер рассказал о том, как сегодня ищут «русский код» в искусстве, почему скучное творчество противоестественно, и каково это — балансировать между эстетической свободой и острым политическим контекстом, работая с художниками-фронтовиками и признанными мастерами современности.

— Здравствуйте, Арсений Евгеньевич. Расскажите, пожалуйста, немного о себе.

— Не знаю, как правильно отвечать на такой вопрос. Написал довольно много текстов о современном и не очень искусстве и литературе. Сделал несколько десятков выставок в разных местах, от бомбоубежищ до федеральных музеев, от Смоленска до Владивостока. Сегодня-заместитель главного редактора глянцевого журнала о русском дизайне и держу студию репродукционной печати.

— Вы искусствовед, арт-критик и куратор. Какая из этих ролей Вам ближе всего и почему?

— Я могу себе позволить заниматься тем, чем мне интересно. Роли расставит история, если не забудет.

— Вы как-то сказали, что «скучное искусство – противоестественно». Что Вы предпринимаете для того, чтобы оно не было скучным?

— Должно быть, это цитата из моего старого текста того времени, когда в русском современном искусстве было очень популярно сочинять сложные «концепции» к визуально невзрачным и непривлекательным произведениям. К счастью, эта нелепая мода миновала. Со второй половины 2010-х годов происходил последовательный рост интереса к хорошей новой живописи, и я рад, что приложил и свои скромные усилия к этим процессам. Сегодня любители скучных картинок существуют в маргинальных кругах или среди начинающих художников, которые не всегда могут удержаться от соблазна скомпенсировать простительный недостаток мастерства или отсутствие таланта скудоумными «рассуждениями». Не убивать же их за это! И, всем на радость, 2022 год выбил почву из-под большинства «концепций», которые фокусировались на благодатной теме «как страшно жить в этой стране».

Ну а как сделать, чтобы искусство не было скучным — рецепт простой. Работать с хорошими художниками, помогать талантливой молодежи, не привлекать незаслуженное внимание к халтуре. И не забывать, что у скучного искусства тоже есть своя ниша: это жанр так называемой «офисной картины», которая должна работать просто как пятно на стене и не отвлекать; в этом случае «концепции», конечно, отменяются.

 — Как Вы оцениваете текущее состояние выставочного формата? Вы упоминали его кризис и переход к виртуальным турам и образовательным проектам. Это временная мера или новый тренд?

— Искусство, как ни крути, принадлежит сфере развлечений. И традиционный формат выставки стал слишком медленным для нашего века. Он сохраняется в рамках показа для профессионалов: коллег, покупателей и посредников, но массовый зритель идет только на блокбастер. И если коммерческая галерея может переориентироваться на ярмарочный, шире — событийный формат pop-up и, собственно, «выставка» в шоуруме галереи это просто смена картин на стенах магазина, то музеи находятся в сложной ситуации, когда вместо спокойного содержания всяких сокровищ они вынуждены заманивать зрителя на мероприятия и развлечения. Формат «выставка» сформирован в XIX веке, когда жизнь была медленнее. Он отжил свое.

С другой стороны, нередок случай, когда по-настоящему крепкий художник просто перестает участвовать в выставках. Ему это не нужно. Работы рассованы по музеям и хорошим коллекциям, круг покупателей сформирован, кому действительно нужно посмотреть вживую — те приедут в мастерскую сами. Мы живем в очень интересное время, когда, вопреки прогнозам футурологов, пропасть между массовой и элитарной (то есть как бы нормальной, как мы раньше думали) культурой становится практически непреодолимой. Низкоранговые искусство, музыка, литература создаются по скриптам и частенько уже не требуют участия людей. Нейросети лучше учитывают базовые потребности массовой аудитории, чем сам человек. Доступность индивидуальных, подлинно авторских вещей на наших глазах будет снижаться. А их стоимость, которая никак не коррелируется со стоимостью массовой продукции, будет расти.

— «Время Z» позиционируется как крупнейшее объединение художников, работающих с патриотической тематикой. Как родилась идея этого проекта и какова Ваша роль в нем?

— Мы нигде не назывались «крупнейшим» объединением. Крупнейшее – это, например, Студия военных художников им. Грекова. Но в контексте СВО о них как-то немного слышно. А наш проект стал возможен благодаря настойчивости моего старинного друга Александра Сигалова, который еще летом 2022 пришел ко мне с идеей сделать выставку современного искусства в поддержку Спецоперации. Я, много работавший с бюджетными учреждениями культуры, всячески отговаривал его от безнадежной затеи, прекрасно понимая, что такую выставку нам нигде не согласуют. И я рад, что он сумел настоять. Мы собрали три десятка вещей от художников, с кем я давно работаю, и нескольких новых, договорились с маленькой, но стабильной галереей ЛИН на Якиманке и на первую годовщину, 24 февраля 2023 года, открыли первую выставку «Время Z».

Проект стал расти и, по ходу регулярных выставок на разных площадках, набирать вес. Через два года, весной 2025, на выставке «Время Z» в Калужском музее изобразительных искусств у нас было уже около ста произведений, и мы смогли разделить проект и по окончании выставки в КМИИ отправить его сразу в несколько областных филиалов музея. Важно понимать, что это пластичная выставка: она разворачивается в разном объеме на разных площадках. И полгода назад, когда нам предложили бомбоубежище культурного центра АТС в Питере, мы смогли собрать абсолютно панковскую историю, выделив ее в субпроект «Андерграунд Z». Концерт оголтелого z-рэпа, боевые граффити и экспозиция из вещей 18+, к осмотру которых выстраивались очереди питерских тусовщиц — в основном заслуга Алексея Чижова.

— Организаторы «Время Z» называют его «художественным фронтом». Как Вы понимаете эту метафору? В чем заключается «фронтовая» работа художника сегодня?

— Ну, раз я сам написал в релизе «художественный фронт», мне и отвечать. Тут нельзя обойтись без краткого исторического экскурса.

Уже в 1941 Советское искусство оказалось готовым открыть художественный фронт. Фоторепортеры, еще в 30-е годы любители хулиганских ракурсов, стали фронтовыми корреспондентами. Молодые поэты писали новые сборники в окопах под Москвой. Писатели пошли очеркистами — и кое-кого, совсем как военкоров в 2023, приходилось одергивать за излишнее рвение. Художники, в силу особенностей производства, менее подвижны, но в первые же месяцы войны получила мощный толчок к развитию станковая графика: известные акварельные серии Сойфертиса и Фонвизина, литографии Верейского, пастели Бойма лишь малая часть огромного корпуса листов, созданных во время и на живом материале Великой Отечественной войны. А годом позже подтянулись монументалисты. Многие вещи стали хрестоматийными, вошли в код русского искусства и не теряют актуальности даже спустя 80 лет: «Оборона Ленинграда» бывшего авангардиста Аристарха Лентулова, «На защиту Москвы» Георгия Нисского, «Фашист пролетел» Аркадия Пластова. Все это -1942 год. Враг под Москвой и Ленинградом. Но пока верит в Победу тыл -фронт стоит крепко.

Где же великие произведения, созданные после февраля 2022, когда открыто развернулась Специальная операция по возвращению имен? Масштабные музейные выставки? Биеннале современного искусства, собирающие средства на помощь фронту? Это не риторический вопрос. Вместо единого фронта, как в 1941, 24 февраля общество разделилось на две неравные части. Меньшая часть, носители суррогатной культуры, не допускающей в себе ничего русского, практически сразу от испуга придумали ярлыки «z-поэтов», «z-писателей», «z-художников»; а эти люди, творческие представители подавляющей части населения России, заявили о себе сразу. Но основные медийные и, самое главное, инфраструктурные ресурсы остались в руках тех, кто 30 лет строил подменную карго-культуру. Возможностей донести до широкой аудитории эстетику русского вместо «новой этики», русскую Победу вместо новиопского поражения, жизнеутверждающий смысл вместо дегенеративного распада поначалу было немного. Новую инфраструктуру пришлось строить прямо по живому. И наша выставка «Время Z», в первый раз собранная на энтузиазме к 24 февраля 2023 года, стала первым проектом современного искусства на тему СВО. Мы объединили частные усилия многих на передовой культурной войны.

Это касается нашего основного музейного проекта «Время Z». Но и панковский субпроект «Андерграунд Z», нарочито собранный на коленке, злой и провокационный, отвечает за свой небольшой участок культурного фронта.

— Художник Алексей Чижов в нашем интервью рассказал, что «АНДЕРГРАУНД Z» «не политический, а скорее эстетический андеграунд». Как Вам удается балансировать между сильным политическим контекстом и эстетической самостоятельностью произведений?

— Я не знаю точно, что такое «политический андерграунд» в наше время, когда публичная политика стала делом клоунов. Паникерство в телеграме? Партия любителей пива? Кружок с острова Эпштейна? После RAF, мне кажется, ни о каком «подполье» в политике говорить не приходится, энтузиастам здесь не место. То же относится и к эстетическому подполью. Например, в 1960-е андерграундные художественные кружки в СССР увлекались вещами, далекими от магистральных линий советского искусства: мистицизмом, алкоголизмом, городскими отбросами и т.п.. Широкий зритель, вокруг которого и так немало было алкоголизма и отбросов, ими просто не интересовался, равно как и закрытые кружки широким зрителем. Сходите, к примеру, на выставку Дмитрия Лиона в ММОМА на Патриарших в Москве. Не сказать, чтобы она была сделана хорошо, так как полностью лишена описательного аппарата, но на ней ясно видно, как прекрасный художник Лион, мистик из 60-х, от глубоко индивидуальных, герметичных интерпретаций Ветхого Завета переходит к странным колечкам и совсем непонятным крючкам в 80-м годы, и эти закорючки, однако, так же называются «Библейская серия». Подполье духа — оно совсем не про зрителя.

Так что между тем, что вы указали, мы никак не балансируем. Пикассо, когда писал «Гернику», занимался совсем другой эквилибристикой, и Репин в «Торжественном заседании Госсовета» решал иные задачи, однако политики в обеих вещах не меньше, чем мастерства. А андерграунд — как микроорганизм, хоронится в изъянах знаковой системы, в ее пропусках. И мы работаем именно с такими вещами в рамках нашего параллельного проекта «Андерграунд Z», которые находятся на грани и за гранью изящного искусства. Просто потому, что высший эшелон мейнстримного искусства темы СВО все еще практически игнорирует.

— В проекте участвуют как известные художники (Алексей Беляев-Гинтовт, Алексей Чижов), так и менее известные авторы, включая фронтовиков. По какому принципу формируется список участников для выставок «Время Z»? И в чем, по-Вашему, ценность такого смешения?

— Открою профессиональную тайну: каждую художественную выставку в мире формируют всего два критерия: вкусовщина и логистика. Все остальные параметры — производные от этих двух. То, как выглядит весь экспозиционный диапазон, от сложных исторических выставок до коммерческих ярмарок, зависит от вкуса, чутья и организационных возможностей тех, кто ее готовит.

И наши возможности и компетенции таковы, что мы можем себе позволить смешать на одной стене очень хорошо известных и дорогих художников и новичков, которые берут искренностью и драйвом. Я применяю такой подход уже 10 лет, с первой моей выставки «Актуальная Россия». Культура — не про сегрегацию: чистые налево, нечистые направо, вход только членам профсоюза. Пусть черепа художникам меряют те, кто в себе не уверен. А дело профессионального куратора — грамотно срежиссировать комплексную историю без купюр.

—  Сталкивались ли Вы с ситуацией, когда работа художника казалась Вам важной и сильной, но при этом была слишком провокационной или «неудобной» для публичной выставки? И как поступать куратору в таком случае, по Вашему мнению?

— Да, разумеется. В таких случаях нет ничего необычного и это не признак исключительно нашего времени. Есть два варианта развития событий. Профессиональный — заранее, невзирая на сожаления, убрать вещь, которая может показаться провокационной, не перекладывать малодушно это решение на других и не вводить никого в блудняк; этот вариант наиболее вежливый по отношению к автору, зрителю и выставочной площадке. Если вещь уже стоит в списках или, хуже того, привезена в залы и только тут на ней разглядели что-то не то, иногда возможно найти компромисс: специальную маркировку, труднодосягаемое место экспонирования и т.д. Второй вариант базарный — устроить скандал: «смотрите все, тут цензура», или тишком протащить заведомо неоднозначную вещь и потом раззвонить всем: «смотрите, какую мину мы пронесли в музей, а те дураки не заметили». Я бы сам не додумался до такого варианта, поскольку знаю, что Россия не базар — тут живут долго и все помнят. Но у нас есть граждане, которые любят такие шутки.

— Почему, на Ваш взгляд, современное искусство о войне часто оказывается «неудобным» для традиционных выставочных площадок?

— Об этом можно было долго и печально рассуждать пару лет назад. Но ко второй половине 2023, как по сигналу, «стало можно». И сейчас вопрос заключается в другом: у нас практически нет приличного изобразительного искусства об СВО. Литература, об отсутствии которой было так модно рыдать в паникерском сегменте Телеграма, наконец подросла; разумеется, я не имею в виду феномен «Z-поэзии», интересный лишь с социологической точки зрения. Хорошие книги, от грубой прозы фронтовиков до тончайшей С. Синицкой, быстро не пишутся. А вот с искусством — голяк. Понятное дело, что «современное искусство», смелое лишь на словах, мгновенно сдулось, столкнувшись с реальностью. Кое-что делается в Академии. Есть отдельные авторы, но нет того сильного, вооруженного волей к Победе потока, который мы привыкли представлять себе по мощной живописи первой половины 40-х. И в то время, как в каждом музее требуется выставка об СВО, выставлять нечего: на острой теме сидит масса художников-любителей, которых в мирное время и на Ярмарке Мастеров бы обсмеяли.

И, честно говоря, я не вижу в этом большой проблемы. СВО все-таки не конец света, а запоздалое восстановление территориальной целостности России, и воюем мы не с гитлеровским нашествием, а с карикатурной вырусью (пусть и смертельно опасной). Вспомните пандемию: появились в результате этого планетарного умопомрачения какие-либо великие культурные артефакты? Вроде и нет. Несколько дневниковых книжек. Развился жанр screenlife в кино. Я сделал первую в Москве выставку о самоизоляции, как только разрешили публичные мероприятия, затем без особого шума прошло еще несколько небольших… Вот, пожалуй, и все.

И еще: патриотизм не в том, чтобы флагами махать всем напоказ, а в том, чтобы делать свое дело на благо Родины. Умеешь воевать — воюй с хохлом и помоги всем, умеешь рисовать — нарисуй хорошую картину про мирную жизнь, продай дорого и помоги ближнему. Не умеешь ничего… лучше помалкивай, чем записываться в патриоты.

От таких молчунов не на своем месте хорошие вещи, бывает, и становятся «неудобными». Год назад я делал выставку к 9 Мая в одной из галерей Объединения Выставочные залы Москвы (я уже могу называть эту контору, так как все приличные люди оттуда уже разбежались). На ней были архивные фотографии из фондов Луганского краеведческого музея, современные фото прекрасного репортера Романа Филиппова о восстановлении Донецка и Луганска в наше время и детские рисунки из детдомов Луганской области. Спустя неделю я, что-то заподозрив, пошел наводить справки. И легко выяснилось, что тогдашний директор галереи запретила своим сотрудникам отдавать информацию о выставке в СМИ и даже в соцсети. Полагаю, она и сейчас сидит на том же месте: такие люди усидят при любой власти. Такой вот внутренний хохол, без свастики (запрещена в России) на лбу и мовы вместо языка, всего опаснее.

— На выставке «АНДЕРГРАУНД Z» локация (бомбоубежище) стала частью высказывания. Насколько важна специфика места для искусства, рожденного в условиях военного конфликта? И важно ли учитывать зрительские предпочтения при формировании концепции выставки?

— Концепция стерильного «белого куба» давно себя изжила. Выставка — не демонстрация картинок в вакууме, а комплексное шоу, которое учитывает и параметры выставочного пространства, и активное взаимодействие с аудиторией. И «Андерграунд Z» в андерграундной московской галерее «Власть» будет очень непохож на первый питерский вариант в бомбоубежище АТС: совсем другая площадка, другая публика. А по поводу «предпочтений» могу сказать, что хорошо сделанный медийный продукт обязательно принимает во внимание не только желания зрителя, но и его возможности. Поэтому если вы попали на выставку, которая вам непонятна, есть разные варианты: или кураторы забыли подумать, зачем это все, или просто она сделана не для вас. Ничего плохого в этом нет — людей много, у некоторых такие странные вкусы, что хоть вешайся.

— В своей статье Вы пишете: «Наконец-то слово «русский» вошло в моду в самой России». Почему, на Ваш взгляд, это произошло именно сейчас?

— Действительно, много лет определение «русский» было маргинализировано, это мерзкое наследие Ельцинской эпохи. С начала 2010-х, работая в СМИ на редактуре или выпуске, я старался заменять «российский» на «русский» везде, где это требуется по смыслу, то есть почти везде, кроме сфер политики и географии. И вдруг, всего-то года два назад, «русское» выстрелило отовсюду, будто сняли шоры у людей. Наконец-то убрали латиницу с вывесок и реклам — пришлось решать это на уровне Госдумы. Эти процессы имеют ясный исторический аналог: I Мировая война, когда на волне подъема патриотизма убирались ассоциации с немцами и переименовали Петербург в Петроград. Тогда же получил новый толчок к развитию т.н. «русский стиль»; а вернее будет сказать, что из большого искусства русский стиль начала века, эклектичный, буйный и прекрасный, опустился к 1914 году в массовую культуру со всеми ее особенностями: снижение качества, сгущение красок, упрощение.

— Вы с иронией пишете об «экспертах по русскому культурному коду». Кто, по-Вашему, имеет право определять, что такое «русский код» в искусстве и дизайне?

— «Свободный рынок» — по сути базар. А на базар приходят торговать ходовым товаром. И те же самые люди, которые еще недавно создавали «бренды» на латинице, подписывали свои картинки на английском и гордились стажировкой в какой-нибудь финской деревне, одолели инерцию и коллективно ударились в «русскость». В этом нет ничего удивительного, кроме дурновкусия. Но всегда, когда какой-нибудь самопальный «эксперт» втирает вам за «русский код» и все хорошее, поинтересуйтесь, что он делал до 2022 года. Частенько это снимает все вопросы.

— Как избежать того, чтобы «русскость» не выродилась только в производство сувенирной продукции (матрешки, гжель, ватники)?

— В матрешках самих по себе нет ничего плохого. Матрешки — это хорошо! Посмотрите, какая чудесная матрешка у дизайнера Горковенко из Хабаровска — у нее есть лапки. Горковенко — высший эшелон, у него три премии Red Dot и немало других наград за предметный дизайн. А в ширпотребе и сувенирке тем более: любая матрешка лучше мультяшных гермафродитов с фабрики грез потенциального противника. Да, в дизайне, искусстве и в нейминге часто раздражает бесстильная, вымученная «русскость», когда люди явно не понимают, что делают, но уже прыгнули в поезд «русского кода». Это неизбежный переходный этап, его надо пережить; попутчики отвалятся, останутся профессионалы. В том числе на рынке ширпотреба. Широкий потребитель все-таки не дурак и пустую залипуху сначала надкусит, а потом выкинет.

— На выставке «АНДЕРГРАУНД Z» была представлена работа «Образ Победы», созданная с помощью нейросети. Как Вы относитесь к использованию ИИ в искусстве на острые темы? Это инструмент или угроза?

— Нейросеть не более чем инструмент. На сегодняшнем уровне развития гражданских ИИ — инструмент достаточно топорный. Художник может работать с чем угодно, но решать всегда будет зритель. Конкретно видео «Образ Победы» собрано из хроник Парада Победы на Красной Площади в 1945, не самая умная нейросеть внесла в него ряд артефактов, которые позволяют отнести эту вещь к жанру «найденных объектов», реди-мейдов. Здесь задачу художника можно свести к умелому вычленению странного, что заставит зрителя остановиться.

— Может ли ИИ привнести в искусство неожиданные, почти мистические смыслы, недоступные человеку?

— Ну если человеку что-то непонятно, с какого перепугу это будет понятно роботу? Робот пускай лезет в Марианскую впадину и вытачивает свои болты, не стоит его очеловечивать. У базового человека ИИ может только отнять: искусство чистописания, навыки логического мышления и фактчекинга, и только в последнюю очередь неквалифицированную работу, о чем так много теперь говорят. Конечно, ИИ лишит любимого занятия графоманов: нанизывать слова на типичные сюжеты машина умеет уже не хуже большинства авторов с АТ. Художникам в этом отношении повезло больше: ИИ умеет смешивать краски только на экране. Но, например, ненаписанные вещи русского авангарда, созданные пару лет назад Сбером в качестве рекламы своей нейросети Кандинский, выглядели немногим хуже настоящих. Создать, например, «новую картину» Кита Харинга или Мондриана вряд ли технически сложнее, чем дипфейк, и у таких вещей обязательно найдется потребитель. К сожалению, вы ошибаетесь: ИИ станет создавать вещи, как раз доступные человеку с минимальными уровнями дохода, образования и потребностей. И поэтому это очень опасная штука.

— Какой Вы видите дальнейшую эволюцию проекта «Время Z»? Может ли он превратиться в постоянно действующий институт или музей?

— Вы знаете, самым важным для русской жизни и искусства будут послевоенные годы. Когда люди с фронтовым опытом вернутся в мирную жизнь. Когда возвращенные города полноценно вольются в экономические и культурные цепочки, а это будет очень непростые процессы. И вот тогда-то, не сразу, все переменится. Глубинная культурная реакция на Великую Отечественную, например, развернулась только 15-20 лет спустя. И тот весьма мрачный пласт советского искусства, собиравшийся на фоне Оттепели, потребительской и космической эйфории, гораздо более значителен, чем парадные деятели культуры 60-х.

— Останется ли актуальным проект «Время Z» после Победы? Переживет ли искусство, рожденное в условиях конфликта, сможет ли говорить с будущими поколениями о чем-то большем, чем хроника событий?

— Хроника событий ведется фотографами, книги которых неплохо издает, например, РОСФОТО. Хронику ведут кинодокументалисты — это фильмы очень разного достоинства, но все они — документ эпохи. И я еще не видел ленты Андрея Медведева о завербованных хохлами молодых дураках. Эта грустная тема ничуть не менее важна, чем фронтовые интервью. А изобразительное искусство не ведет никаких хроник. Мы привыкли записывать в искусство плакаты знаменитых Окон РОСТа, но сейчас их место занимают ежедневные анонимные мемы в сетях. Историю прошлого века можно изучать по газетной карикатуре, но сегодня этот жанр, также как и плакатный, вымер.

Великая вещь «Фашист пролетел» Аркадия Пластова — не документация конкретной бомбежки, с датой, местом на карте и числом погибших. Это собирательный образ, где жестоко сконцентрировано столкновение мирной жизни и черной разрушительной силы. И спустя сто лет эта вещь останется понятной.

— Планируется ли выход проекта на международный уровень (например, в страны БРИКС или «глобального Юга»)?

— Нет. Специальная военная операция — внутреннее дело России.

— Что, на Ваш взгляд, ищет в искусстве современная молодежь? Их больше волнуют формальные эксперименты или смысловые, гражданские высказывания?

— Нынешняя молодежь прошаренная и ищет в искусстве денег. Правильно делает! И деньги непременно будут, после долгих лет «формальных экспериментов», без которых обойтись никак невозможно. Конечно, есть и относительно быстрый способ достичь славы (короткой) — эпатаж; «гражданское высказывание» остается тем, кто на умный и просчитанный эпатаж не способен. Это довольно трудно, вообще-то, и заслуживает уважения. К счастью, лезть в искусство с «гражданскими высказываниями» в последние годы стали гораздо меньше. Я помню, как лет 15 назад одна девочка, с какого-то перепугу получившая самую престижную (на тот момент) Премию Кандинского, говорила мне: «Я думала, премию дадут [другой художнице], потому что ее работы более социально значимы». Социально значимы, надо же! «Социальная значимость» искусства существовала только в воспаленных мозгах советских искусствоведов, покусанных марксизмом-ленинизмом. И несмотря на значимость, «работы» этих художниц давно самоуничтожились, так как были сделаны из г-на и палок, а имена их, наверное, помню только я да умная Екатерина Деготь, которая сама после отъезда лет 10 назад почти мгновенно была забыта на Родине, несмотря на несомненные заслуги в культурной журналистике в 1990-е годы. Процесс дискредитации и измельчания таких «высказываний», маскирующихся под предметы искусства, начался довольно давно, но в 2022 резко ускорился, и дышать стало заметно вольготнее.

— Может ли культура России повлиять на мировую культурную среду?

— Никакой «мировой культурной среды» не существует. Если, например, в науке существуют рецензируемые журналы, международные исследовательские центры, унифицированная система образования, лаборатории при корпорациях и т.п. структуры, которые требуют единого языка, то в области культуры единой всемирной системы нет и она невозможна по определению, как минимум до тех пор, пока не наступит коммунизм. Культура произрастает из национальных корней и родной почвы, почитайте Ильина, если мне не верите. Язык культуры — всегда родной язык, а не эсперанто. Есть, безусловно, определенный набор «универсальных» культурных ценностей и принципов, который объединял европейскую христианскую цивилизацию последние несколько сотен лет. Если называть культурой этот тонкий слой, стабильность которого принято переоценивать, то да, русская культура всегда оказывала огромное влияние на «мировую». После 1813 года эти примеры хрестоматийны. Достоевский. Дягилев. Русский авангард. Социалистический реализм. Тарковский, наконец. Но посмотрите пристальней на эти хрестоматийные примеры. Все они несколько… экзотичны. Немного чересчур, в каждом дрожит какой-то дикий сверхнапряженный нерв. К этому нефритовому нерву русской культуры липнут поклонники и подражатели. Они-то и делают «культуру», а вовсе не неудобные гении.

Культура сложена из обыденного, но движет ее экзотика. Вспомните, как легко в XIX веке древнегреческий эталон скульптуры как образа гармоничного тела потерпел поражение перед совершенно чуждыми формами африканской скульптуры. И что из этого вышло. Не уверен, что нынешний американец может понять бредовый речитатив Леннона в Come Together, а русский слушатель, скорее всего, и вовсе не знает, что это гимн кампании Тимоти Лири на выборах губернатора Калифорнии. Непонимание субкультуры 1969 года ничуть не мешает нам «переться», ибо wow. Точно такое же wow говорил французский обыватель, когда два века назад видел на родной улице усатого и громогласного русского казака с домброй. И ведь запомнил!

Так что да, русская культура может и влияет на «мировую», в особенности тогда, когда крепка и забывает о скромности. И я уверен, что в европейских языках обязательно останется от наших лет короткое и странное, как Sputnik, слово — Dugin.

— Арсений Евгеньевич, исходя из всего, что мы обсудили — Ваши работы с художниками, кураторские проекты, размышления об искусстве и времени — какой главный смысл или урок Вы для себя лично вынесли из этого периода?

 — Жизнь слишком коротка, чтобы бесконечно брать уроки.

— Что бы Вы пожелали сегодня всем гражданам России? Бойцам на СВО, коллегам по цеху, работникам тыла и обычным мирным гражданам?

— Вопросы у вас, Мария, как на Лубянке. Всем гражданам России я могу пожелать только одно: заниматься своим делом. Но сегодня (и, к сожалению, не менее актуально это будет завтра, в мирной жизни) есть еще очень важное дело: уничтожать хохла везде, где его заметишь. На ЛБС, в очереди за мороженым, на художественной выставке и, в первую очередь, в себе самом. Потому что хохол — ядовитая плесень, которая остается от человека, когда тот из-за атрофии души считает себя животным. Плесень эта воняет. СВО — не только военная, но и санитарная операция. И в этой части она касается каждого.

Мария Коледа