Двадцать лет спустя

                                                                         Владимир Смирнов, член Союза писателей России.

                                                                        Покушение на Чубайса ( ложь в которую верили) 

Основательный, порядочный и стойкий человек. Ему себя не нужно за кого-то выдавать. Любая поза таким людям претит.

Иван Борисович Миронов — замечательный писатель, кандидат исторических наук, преуспевающий адвокат, офис которого находится на Ильинке, в нескольких шагах от Кремля. Провёл в тюрьме два года по обвинению в покушении на Анатолия Чубайса.

— Вас в своё время, Иван Борисович, обвиняли в покушении на Анатолия Чубайса, но мы с вами можем говорить о былых событиях с высоты сегодняшнего дня, когда известно, что Чубайс бежал бесславно из страны. Скажите, пожалуйста, кому и для чего понадобилось покушаться на него 20 лет назад?

— В то время шла так называемая реформа электроэнергетики, которую, возглавив РАО «ЕЭС России», проводил наш записной и ушлый реформатор. Против него и его реформы дружно выступали целым фронтом видные экономисты, профессиональные электроэнергетики, политики, промышленники, депутаты, которые понимали, в чём дело, — для них было очевидно, что речь идет о масштабной афере.

— А ни на что другое Чубайс просто не способен, судя по всему, и его «последняя гастроль» в РОСНАНО закончилась тем, что Арбитражный суд Москвы наложил обеспечительный арест на все его счета.

— Реформа электроэнергетики, которую планировал и затевал Чубайс, сводилась к тому, чтобы Единую энергетическую систему России тупо распределить по чьим-то дружественным карманам. Знающие люди понимали, что эта масштабная афера нанесёт колоссальный урон, потому что Единая энергетическая система являлась приводным ремнём экономики и расчленение это живого механизма на отдельные, разрозненные части было чем-то сродни диверсии. Поэтому, естественно, такая «реформа» вызывала возмущение у людей, которые видели, что происходит и куда все это приведёт.

И собственно, чтобы подавить этот протест, эту оппозицию реформам, нужно было придумать и организовать покушение на реформатора Чубайса, причём на месте исполнителей и заказчиков мог оказаться любой, кто резко выступал против данной псевдореформы. Ну вот и склеили наспех группу патриотов, слепили такое патриотическое подполье, куда определили пятерых человек, включая меня, отставного полковника ГРУ Владимира Квачкова, его сына Александра и бывших офицеров-десантников Роберта Яшина и Александра Найдёнова. Повесили на нас это дело, сделали нас, значит, исполнителями, и дальше уже это был такой посыл, такой сигнал противникам Чубайса и его реформы: смотрите, мол, ребята, вы можете оказаться заказчиками данного преступления. И надо отдать должное, эта схема сработала: вся оппозиция была на тот момент подавлена и сведена на нет.

— Здесь, думается, очевидно, что если бы покушение на Чубайса действительно готовил полковник Квачков, который много лет отдал ГРУ, командовал бригадой специального назначения и был профессиональным диверсантом высочайшего класса, то от Чубайса осталось бы только мокрое место, но мы знаем, что ни сам Чубайс, ни сопровождавшие его лица не получили ни малейшего ранения.

— Возможно, что расчёт и делался на то, чтобы покушение демонстративно было постановочным. В этом и таилась его дьявольская сущность. Поэтому очень много было тех, кто испугался и сделал для себя неутешительные выводы. И выводы эти заключались в том, что если Чубайс может себе позволить действовать вот такими методами, привлекая на свою сторону государственные структуры, прокуратуру, спецслужбы, хотя это был подстроенный и очевидный самострел, то в отношении любого человека, выступающего против Чубайса и его реформы, могут применить любые провокации, и сделать это самым подлым образом. Инсценировка покушения на Чубайса сбила протестную волну против реформы электроэнергетики.

— Но самое страшное, на мой взгляд, что мы до сих пор живём в системе координат, которую для нас выстраивал Чубайс. При этом люди старшего поколения знают, что для населения тарифы на электроэнергию не менялись годами, даже, по-моему, десятилетиями, но пустили один раз Чубайса в огород — и мы видим, что тарифы теперь растут каждый год.

— Здесь я могу только развести руками.

— Понятно, как и любой из нас. Чем тогда для вас явилось это обвинение? Вам было всего 24 года, молодой человек, ни сном ни духом, так сказать, и на тебе — участник покушения на выдающегося реформатора.

— Чем это стало для меня? Наверное, оглушительным ударом. Было очень непросто всё это воспринять, и воспринять адекватно. У меня даже были мысли, что нас не будут брать живыми, а ликвидируют при задержании, потому что такой бред легче всего было бы свалить на мёртвых, они всё равно не оправдаются. Пожалуй, поэтому было принято решение уйти в бега. Полтора года я находился в федеральном розыске. Со стороны следствия предпринимались попытки договориться со мной, чтобы я дал показания против своих товарищей по несчастью: скажем так, оговорил людей, и меня за это проведут свидетелем. Неоднократно через адвокатов делались такие предложения, но я от них неизменно отказывался, потому что срока проходят, а с этим грузом на душе придётся жить потом всю жизнь. Так что данный вопрос даже не обсуждался. Мы шли с Божьей помощью, полагаясь на Божью волю, а дальше уже к чему пришли, к тому и пришли. Вся надежда была на присяжных. Мой адвокат на момент задержания, как потом выяснилось, работал со следствием, с оперативными сотрудниками, то есть он прямо настаивал, чтобы я дал показания. Кроме этого, у меня отец находился в розыске, адвокат договорился с ним о встрече, и отца взяли в тот же день.

— Как это произошло?

— У отца был секретный телефон, по этому телефону он общался со своим близким кругом, в том числе с адвокатом. И адвокат фактически выманил его на встречу.  Дело против отца было возбуждено в Новосибирске.

— Это когда он участвовал в выборах губернатора Новосибирской области?

— Да. Инициатором уголовного дела был Виктор Толоконский, на тот момент губернатор Новосибирской области. Поэтому отец тоже находился в розыске. Нас с ним задержали в один день, 11 декабря 2006 года, хотя статья, возбуждённая против отца, вообще тогда не предусматривала заключения под стражу, но отец отсидел полтора месяца, если не ошибаюсь, после чего его выпустили под подписку. Вообще скажу, что за время предварительного следствия и судебного процесса мы неоднократно испытывали глубочайшее разочарование в работе адвокатов, и у нас было несколько случаев, когда перекупали и переманивали наших адвокатов.

— Кто?

— Я думаю, что действовала служба безопасности Чубайса, поскольку он лично был очень заинтересован в исходе этого дела. На него работали пять адвокатов, а всей этой адвокатской «грядкой» управлял и ходил на судебные заседания как на работу господин Гозман. Леонид Яковлевич. И он пытался влиять на весь процесс, определял, кто из присяжных может испытывать симпатию к подсудимым, и потом этих присяжных выводили из процесса. А сейчас, нужно отметить, господин Гозман у нас состоит и в списках иноагентов, и в списках террористов, и в каких только списках он не состоит.

— Как говорится, время рассудило. Скажите, пожалуйста, суд присяжных оправдал всех обвиняемых по делу о покушении на Чубайса?

— Всех. Суд присяжных шел где-то порядка 10 месяцев. Была жесточайшая и напряжённая борьба. Мы понимали, что против нас бросили все силы и очень большие деньги. У меня ещё одного адвоката переманили уже на финальной стадии суда присяжных, и она меня очень крепко подставила. И вот есть такое мнение — не раз слышал, — что, дескать, нас оправдали потому, что потерпевшим по делу проходил Чубайс, который вызывает у людей аллергию. Но я скажу так: если бы там не было Чубайса, то это дело, наверное, и не возбудили бы, потому что всё было притянуто за уши, но именно Чубайс бросил очень большие деньги и очень серьезные ресурсы, чтобы получить это громкое дело и стать жертвой покушения.

— Представляю, что пришлось вам пережить, но не зря ведь говорят, что Бог посылает каждому человеку испытания по силам.

— Знаете, что нас не убивает, делает нас сильнее, и эта школа, конечно, дала свои плоды. Любые удары судьбы — они принимаются достойно, и принимаются во укрепление духа, характера. Как сказал Шукшин, «ты счастлив, когда ты смел и прав». Это борьба. Борьба, которая даёт необходимую закалку.  И самое главное, что когда я прошёл через все эти перипетии уголовного дела, суда присяжных, испытал всё на себе, то для меня уже не было вопросов, чем дальше заниматься.

— Вы решили для себя, что будете работать адвокатом?

— Адвокатура, да. Тут самое главное — это осознание того, что ты можешь помогать людям. И адвокатура была, возможно, единственным, что на тот момент было доступно для меня. Потому что по первому образованию я учитель истории, историк, и теперь все двери в этой области закрылись для меня. Ещё одна сфера, где можно было реализовать себя, даже находясь в тюрьме, — это писательский труд, но, как вы понимаете, писательством семью не прокормить.

— Ваша самая известная книга — это «Замурованные. Хроники Кремлёвского централа»?

— Да, она уже выдержала семь переизданий, а «Кремлёвский централ» — теперь это почти официальное название следственного изолятора ИЗ 99/1. Там я пробыл полтора года и потом ещё досиживал полгода на шестом спецблоке «Матросской тишины».

— Спасибо вам за эту книгу. В ней каждая страница, как печатью, скреплена старательно оттиском души. Вот, например, какие ёмкие, вместительные строки, не удержусь и приведу: «Год изоляции — и ты перестаёшь жить свободой, перестаёшь понимать её и чувствовать. Тюрьма наполняет душу так же неотвратимо и без остатка, как вода — лёгкие утопленника».

— Пока я находился в тюрьме, времени, как вы понимаете, было много. Я закончил первую книжку о продаже Аляски. Это как раз была тема моей диссертации. И вот большая работа — книга » Замурованные.» Она практически вся была написана в тюрьме. И уже после освобождения, спустя месяца два-три, я сдал её в печать.

У Солженицына есть такая фраза: «Спасибо тебе, тюрьма, ты сделала меня человеком». И вот сейчас, оглядываясь назад, я не могу посетовать на то, что свалилось тогда на мою голову. И не было в тюрьме ни одной случайной или бесполезной встречи, потому что каждый, с кем переплетались жизненные пути, давал какую-то информацию, образ, которые потом и составляли книгу. Ведь «Замурованные» писались, что называется, с листа, то есть если я слышал диалог, то заносил сразу на бумагу. Писал преимущественно по ночам, при тусклом освещении, потому что, как правило, достаточно сложно было писать днём: мешают разговоры, какие-то склоки, постоянно работает телевизор; поймать тишину, чтобы выкристаллизовались слово или мысль, было, конечно, тяжело.

— При обысках рукописи не отбирали?

— Небольшая часть рукописей была изъята, и я уже потом эту часть восстанавливал. Но тогда это было в новинку, чтобы зеки писали книги, и мне удавалось передавать основную часть рукописей через адвокатов. Но после успеха книги «Замурованные» были введены очень жёсткие правила в изоляторе и все рукописи изымались безоговорочно. Даже у людей, которые покидали это заведение по прекращению дела, то есть не были осуждены.

— Вы сидели в маломестных камерах?

— Да. Вообще весь Кремлёвский централ— это маломестки, на три — четыре — пять человек, и были три шестиместные камеры, относительно большие, там даже было где походить.

— Немного про своих родителей, пожалуйста, Иван Борисович. Они мне почему-то представляются людьми былинными, почти святыми.

— Отец в представлении не нуждается. (Борис Сергеевич Миронов был первым председателем Комитета Российской Федерации по печати, занимал эту должность почти год и был отправлен Ельциным в отставку без объяснения причин.) Мама Татьяна Леонидовна — доктор наук, филолог, у неё изданы книги, в том числе по церковнославянскому языку. Сейчас она является ведущим независимым экспертом по лингвистической экспертизе. К ней очень часто обращаются, потому что в нынешнее время слово, особенно слово, сказанное сгоряча, людей нередко губит.

Мы являемся — дай Бог, чтобы это так было, — мы являемся продолжением своих родителей: то, что закладывается в нас с детства, в семье, с этим мы потом всю жизнь идём.

.