Евгения Ловгун: «Дочь нивхов и своей страны. Умрёт русский — умрёт нивх. Но такого не случится никогда»

Мы поговорили с Евгенией Ловгун – поэтом, прозаиком, представительницей коренного народа нивхов с Сахалина, чьё творчество проросло из бабушкиных сказок, медвежьих снов и запаха юколы. Дочь рыбаков и охотников, она много путешествовала по дикой тундре Чукотки, спала в ярангах, разговаривала с океаном и знает, как шкура превращается в шапку, а страх – в силу. Евгения рассказала Anna News о том, как бабушки пугали внуков «милками», чтобы уберечь от беды, почему медведь преследует её во снах уже сорок лет, как ребята из её посёлка — «Ниндзя» и Андрейка — стали героями цикла «СВОи нивхи», и что значит быть «русской нивхой», у которой в душе лесные духи и ангелы живут бок о бок, не мешая друг другу.

Интервью с поэтом и прозаиком Евгенией Ловгун.

— Добрый день, Евгения Ивановна. Расскажите, пожалуйста, немного о себе.

— Добрый день! Меня зовут Евгения Ловгун. Я поэт, прозаик и просто хороший человек. Дочь народа нивхи и своей страны.

— Вы выросли в семье рыбаков и охотников. Как навыки выживания в суровой природе — выделка шкур, сбор дикоросов — сформировали Ваш характер и видение мира?

— Никакой тяжести я не испытывала, да и многие мои земляки скажут то же самое. Это естественно для нас. Наоборот, поход в лес по ягоды — прекрасный повод для совместного времяпрепровождения, подготовки к долгой зиме и долгих бесед в пути. В этом есть что-то святое.

Выделка шкур учит смотреть на мир глазами художника. Вот стоит перед тобой рама, на ней натянута шкура — сырая, тяжёлая, с неприятным запахом. Но ты уже знаешь, что из неё создашь. Берёшь нож и отсекаешь лишнее. Шкура подсыхает, ты стираешь её, сушишь и разминаешь в руках — тёплую и живую. Это долгий процесс, он учит терпению. Если дойдёшь до конца — получишь мягкую и лёгкую шкуру. Но это только разогрев, основа. Она сама по себе прекрасна, но ещё не прошла полную трансформацию. Где-то дырочка, где-то шерсть жидковата, на разных участках мех разной толщины и длины. Ты должен учесть всё это, прежде чем положить лекало — каждую прожилку и шерстинку. Бывает, задумана шапка, а подходящей шкуры нет. Тогда берёшь несколько разных и соединяешь их в единое. Главное — подобрать цвета и длину меха так, чтобы выглядело естественно и гармонично. Ещё важно правильно расходовать материал, чтобы не выбрасывать красивые кусочки. Ничего, взятое у природы, не должно пропасть. Но вот ты всё сделал правильно, проследил, чтобы ворс лежал в нужном направлении, положил лекала и срисовал их. Самое время взять острое лезвие и рассечь кожу так, чтобы ни одна шерстинка не слетела с основы. А потом соединить дрожащими пальцами всё аккуратно, чтобы увидеть наконец своё творение. Поднять вверх, встряхнуть, увидеть, как переливается свет на шерстинках, и ахнуть от изумления. Так что да: выделка шкур и шитьё — это долгий процесс, требующий терпения, внимания к деталям и точности — всё как в литературе. Зато результат впечатляет.

— Как именно старшее поколение передавало Вам любовь к Родине? Через сказки, легенды или бытовые разговоры?

— В детстве нашего поколения в воспитании активно участвовали бабушки и дедушки. Родители много работали, а мы, непослушные озорники, здорово портили им нервы. Сбегали купаться на речку или вовсе на море — ближайшая дорога до которого длиною в семь километров через леса. Домой возвращались далеко за полночь оборванные, босоногие (сандалии теряли в болотах), с полными карманами шишек и грибов. Одежда выбрасывалась, и в ход шли бабушкины кухонные тряпки (которыми нам давали по жопе) и ленточки, если в доме были девочки. Этими лентами нас поутру привязывали к кровати, чтобы не бегали где попало. Но мы всё равно выкручивались и улетали в форточки, прямиком в жизнь, полную приключений и опасностей. А у бабушек ноги больные — куда им догонять маленьких разбойников. Мы разбегались кто куда, собирались где-нибудь у речки или за лесом и придумывали, что бы такое сотворить. Тогда в ход против нас шла тяжёлая артиллерия — страшные сказки и легенды про злых духов — милков, крадущих души и тела непослушных детей. Эти милки могли стеречь нас где угодно: в лесу, тёмными вечерами на улицах, да и вообще запросто могли прийти к нам в дом под видом уже съеденных детей, в чьи тела перевоплощались. Для пущей достоверности натягивали на себя шкуры, начёсывали седые волосы на лицо и с громким рычанием и хохотом стучали в окна звериными лапами, а то и вваливались в двери, до смерти пугая не только нас, но и собак. Мы визжали на весь дом и залезали под столы и кровати вперемешку с собаками. Даже когда «черти» снимали косматые шкуры и оборачивались бабушками и дедушками, мы всё равно пугались и одновременно хохотали от страха и веселья. Несмотря на странный метод воспитания, итог был один: чтобы мы не сбегали в лес, где могли заблудиться, не сбегали на реку без взрослых, где могли утонуть, не задерживались на тёмных улицах, где люди подчас страшнее милков, и не пускали в дом незнакомцев.

Кстати, среди всех дворовых детей я была самой покладистой и послушной. И когда никого не было, я ходила за бабушкой хвостиком. С нею я училась выделывать шкуры и шить мягкие шапки и торбаса. А ещё я была главным вдевальщиком ниток в иголки — для бабушки заготавливала целые подушки-игольницы, превращая их в милых разноцветных ёжиков.

Когда приходило время подкрепиться (обычно это был момент завершения шапок, тапочек или шубенок), мы выходили с бабушкой на кухню, она доставала деревянную доску, длиннющий нож и начинала мелко шинковать вымоченную в воде засушенную на зиму юколу. Затем зачерпывала ложку риса, клала сверху маленькие кусочки и отправляла всё мне в рот. Став взрослой, я пыталась повторить это кушанье для своих детей, но вкуснее, чем в детстве, не получалось. То ли от того, что доска истончилась и потрескалась, то ли нож стал маленьким и не длинным, то ли юкола из детства была волшебной, а я выросла и перестала верить в сказки.

Вместе с бабушкой вообще всё было вкусно и интересно! Вечерами я ложилась к ней под бок и начиналось путешествие в неведомые миры, где девушки ходили в лес по ягоды и пели грустные песни; шаманы приводили из морских путешествий соблазнительных женщин-рыб; милки приходили в дом маленькими, а затем росли, заполняли собой всё пространство и вдруг лопались, снова становясь маленькими; где имя медведя, произнесённое на горящий огонь, вызывало самого медведя. Когда бабушка засыпала, я бежала к печи, приоткрывала дверцу и шёпотом звала: «Медведь! Медведь!» А потом бежала под защиту бабушки и легонько толкала её в бок, чтобы она громко захрапела. Под её храп я и засыпала — и мне было совсем не страшно. Бабушкин храп мог победить всех злых духов на свете!

Родители в свою очередь прививали нам уважение к старшему поколению, но в открытую об этом редко говорили. Возле моего посёлка раскинута огромных размеров марь, где растут морошка, голубика, шикша, брусника, клюква. Но родители всегда уводили нас, детей, собирать ягоды в другие места, за десятки километров от жилья. Я долго не понимала, зачем идти далеко, когда можно собрать урожай возле дома. Потом, уже взрослой, догадалась — его берегли для наших бабушек. Жизнь у них была тяжёлая: ходили в море за рыбой для фронта — юные, не юные, беременные, только родившие. Дети их, от грудничков до старших, были предоставлены судьбе. Мужья их — кто в Маньчжурии, кто на пятидесятой параллели, кто в походе на Берлин. Потому у бабушек наших и ревматизмы, и артриты. Ходили они в обрезанных под тапочки валенках, надетых на толстые шерстяные носки даже в летнюю жару. Вот для них эти ягодные места возле дома и оставляли наши родители. Думаю, в этом есть величайшая любовь и уважение к старшему поколению и в целом к стране. Мы должны беречь память и тех, кто её несёт.

— Вы говорили, что литература привила Вам любовь к Родине. Какие именно книги из детства заложили этот фундамент?

— В детстве я с нетерпением ждала почтальона, который сунет в ящик журналы «Мурзилка» и «Весёлые карандаши». Родители выписывали для меня «Науку и жизнь». А ещё я любила украдкой читать газету «Крокодил» и не украдкой — «Роман-газету». В ней я впервые познакомилась с Юрием Рытхэу и влюбилась в его слог. Когда пошла в школу, буквально прописалась в библиотеке и не вылезала оттуда, пока не перечитала всё, что казалось интересным. Первой книгой были «Мифы и легенды Древней Греции» — я нашла её на подоконнике, обтрёпанную и без обложки, едва закончив с Букварём. Потом была прочитанная в кладовой «Мастер и Маргарита». А потом меня закружило и завертело в мире книг. Сейчас уже не вспомню, что было потом, но точно знаю: в этом мире меня не было. Мне казалось, что вокруг слишком жестоко и серо, а там — детективы, космические корабли, волшебники, боги Олимпа, богатыри, партизаны. Там Ассоль стоит на берегу и ждёт своего капитана. Я ясно представляла, как стою у моря, а там, впереди, выплывая из-за горизонта, плывёт корабль, и паруса его развеваются на ветру — и это не паруса вовсе, это счастье.

— В чём для Вас, как для представительницы коренного народа, заключается самое глубокое понимание слова «Родина»? Это место, люди, природа, язык?

— Когда родители объявляли соседям, что утром такого-то числа мы выдвигаемся по ягоды, сарафанное радио работало быстрее мобильной связи. Утром нас, сонных и зевающих, встречала у крыльца большая толпа — соседи, знакомые и незнакомые ягодники, все с собаками. Мы выходили на улицу, вливались в щебечущую людскую реку, запевали песню и текли: сначала по тротуару, выстланному на болоте администрацией, потом через мост, затем в лес, который не отторгал нас, не шумел, не роптал, не насылал диких зверей, а заботливо раскрывал душистые объятия. Прибыв на место, растекались кто куда, но в назначенное время собирались у высокой ели или лиственницы, стоящей посреди мари. В обед на мшистом ковре расстилали газеты — «Правда», «Знамя труда», «Известия», «Аргументы и факты» — и начинался пир на весь мир! На газетах — яйца, колбасы, хлеба, пироги, рыба жареная, варёная, солёная, копчёная, икра красная и кабачковая (последняя особенно шла на ура), бутерброды всех мастей, блины, сметана. Это был настоящий праздник. Вокруг стола — люди, вокруг людей — собаки, вокруг собак — лес, а вокруг леса — весь мир, запечатлённый на страницах газет. Кто-то запевал, к нему присоединялись другие, и песня улетала ввысь, за высокие ели, горы, реки, долины. И не было никого, кто не знал бы слов, сколько бы песен ни запевали. Единый культурный код, вшитый в подкорку, — кто бы по национальности ты ни был: русский, нивх, нанаец, эвенк. Так что да, я считаю, что Родина — это песня, одна на всех.

— Как Вы считаете, опыт жизни в гармонии с природой, который есть у коренных народов, может быть полезен сегодня для всего российского общества?

— Безусловно. Из нашей молодёжи вырастают достойные моряки и капитаны, художники и дизайнеры, хореографы, экологи, этнографы, учителя, журналисты, писатели. Моя подруга — прораб. Маленькая худенькая девушка, которую уважает и боится вся бригада. А ну попробуй поспорить с той, у которой деды воспитывали медведей! Шучу, конечно. Мы все разные — как мы с вами. Вы несёте в узор нашего мира свой завиток, я — свой, но вместе мы сшиты в единое целое, и получается невиданной красоты ковёр. Мы вносим в него любовь к природе — это точно. Через сказки, песни, эпос. Эпос сахалинских нивхов — это память, пронесённая сквозь века и тысячелетия. Оборвётся ниточка — и исчезнет важное звено. Тысячи лет канут в равнодушные волны Леты, и эту пустоту катастрофически нечем будет заполнить.

Есть много достойных имён среди художников, писателей, журналистов, культработников, библиотекарей, спортсменов. Список был бы длинным, но я перечислю тех, кого знаю лично. Будете на Сахалине — обязательно найдите этих гигантов. Они внесли огромный вклад в сохранение истории Сахалинского региона.

Мой одноклассник Дмитрий Чвыгайн стал этнографом. Работая сторожем в ногликском краеведческом музее, он самолично описал и картографировал каждый камешек, найденный в наших лесах, каждый неподписанный экспонат. Не за деньги, а памяти ради.

Владимир Михайлович Санги — классик нивхской литературы, много сделавший для сохранения нивхской идентичности. В последнее время он плотно работает с Ногликской библиотекой имени себя. Наш знаменитый сородич сделал столько, что уже при жизни воздвиг себе памятник нерукотворный. Сотрудничество оказалось настолько плодотворным, что на свет появляются невероятно красивые фолианты, которые невозможно добыть нигде, кроме как приехать на Сахалин и зайти в мою любимую Ногликскую библиотеку — к девочкам Ольге Евгеньевне Рожновой и Инге Красильниковой, которые за годы изучения архивных материалов и создания сборников нивхских сказок стали больше нивхами, чем я сама.

Так же плотно Владимир Михайлович работает с Ириной Оненко — нивхской писательницей, тоже из нашего знаменитого посёлка Ноглики. Её работы достойны стоять на полках рядом с великими классиками.

Есть ещё Александра Хурьюн — бессменный редактор газеты «Нивх диф» (Нивхское слово). Сейчас мало кто читает на нивхском, но Александра продолжает трудиться над сохранением единственной газеты на родном языке. Эта стойкая нивхинка уверена: реки, унёсшие когда-то наш язык, однажды повернут вспять, и нивх станет более наполненным изнутри, более достойным нести на губах своё имя. Нивх в переводе на русский значит «Человек».

Отдельно хочу упомянуть Маргариту Булдакову (Инляук), записавшую на сотни километров видеоплёнки беседы с моей бабушкой. Итогом стала публикация сказок, а затем — мультипликационный фильм «Шаман», созданный при содействии «Союзмультфильма». Я помню, как Маргарита приходила к нам с утра до вечера беседовать с бабушкой. Я тогда лишь пожимала плечами и старалась не путаться под ногами. Никто не знал, даже я сама, что мой путь тоже пойдёт по стезе Слова и что спустя много лет я буду читать своему сыну сказки, записанные со слов его прабабушки, — на русском и нивхском. И буду рассказывать на лекциях о своей маленькой сильной Лавгун Ирине Ольбовне, прежде научившейся воспитывать медвежат, а уже потом — детей и внуков. И буду гордиться.

Добавлю ещё: мы отличные рыбаки и охотники-следопыты. Если вы заблудитесь в лесу, мы вас быстренько найдём, спасём и накормим вкусной ухой из рыбы, пойманной на пустой крючок. А ещё мы добрые и отзывчивые. Без нас было бы скучно и пусто в этом мире — это точно.

— Вы много путешествовали по Дальнему Востоку и Сибири. Какой регион или встреча оставили самый сильный след в душе и почему?

— Конечно, больше всего повлияли путешествия по совсем диким местам, где редко ступает нога человека. Это полугодовое путешествие по рекам Набильского залива, где куда ни приди — кругом хозяева медведи. Поначалу я жутко боялась их невидимого, но ощущаемого присутствия, а потом привыкла. Главное — не сильно шалить на его территории, не объедать до последней ягодки его черничные и малиновые угодья и не мешать ему обустраивать берлогу на зиму. Вот и всё.

Следующее дикое путешествие случилось на маршруте Магадан — Якутия — Чукотка. Поразили сталинские дома в северном городе и ряды стройных лиственниц вдоль улиц — не тополя и вязы, а именно лиственницы, тонкие, куцые, с нежно-зелёными мягкими иголками. Поразила ГРЭС у истоков Колымы — большая, мощная, шумная. Мы ночевали подле неё в палатке. Не слышно было шагов диких зверей, и я, тревожная, уснула крепко и даже не видела снов — только сплошной шум, как у телевизора, потерявшего связь с антенной. Поразила Колыма с размахом крыльев в несколько километров, когда берегов почти не видать. Поразили древние каменные останцы на её берегах и ржавые железистые сопки. Суровая, величественная река — такую не победить, только уважать.

Пройдя по Колыме почти до выхода в море, мы сошли на берег славного городка Черский, вставшего у подножия горы Родинка, откуда когда-то ушла в небо шаманка и оставила на память о себе край десяти тысяч озёр. На вершине Родинки поражаешься величию дел Господних — такую красоту мог создать только Он.

В Черском проживает пять народов, и все помнят свои языки: русский, якутский, эвенский, юкагирский, чукотский и походский. Походский — диалект русского языка, привезённый сюда казаками-первопроходцами, основавшими первое селение в устье Колымы — Походск. Многие слова из походского уже не используются. Получается, походчане хранят память русского народа через забытые слова и песни. Они говорят: «Ох и пересипятка девка Майка!» — и я смеюсь, представляя горячую-прегорячую девку Марийку. Они спрашивают: «Забыль?» — и отвечают, кивая и рисуя крест на груди: «Забыль! Забыль!»

А потом была лодка и переезд с якутских берегов к чукотским по водной артерии Анюйск. На границе регионов нас встретила и проводила деревянная табличка на высоком дереве с надписью «ЧАО». Вроде попрощались с нами и тут же открыли двери в Чукотский автономный округ. Там уже были города Билибино и Певек. В те годы атомная станция в городе, носящем имя выдающегося советского геолога Юрия Александровича Билибина, открывшего богатейшие золотоносные прииски.

Мы планировали отдыхать на Дальнем Востоке сорок четыре дня, но по вине мужа задержались на полгода. Его приглашение сгонять на денёк в Паляваамскую тундру на праздник к оленеводам обернулось тем, что, войдя в неё — ароматную и цветущую, — мы выползли оттуда по глубокому снегу по пояс, в резиновых сапогах и оленьих шкурах на поясе. Поначалу я дико психовала, но потом сдалась на волю судьбе и осталась в восторге от диких, почти инопланетных мест! И от того, как там течёт время — вернее, оно стоит на месте, только солнце ходит кругами.

О, сложно описать бурю чувств, когда я увидела её в первый раз! Сначала было возмущение: что это за пустыня? Куда я приехала и зачем? Зачем мне эти лунные ландшафты и просторы, где до горизонтов не за что зацепиться взглядом? Но тундра открывается не сразу. А когда приоткроешь её — совсем немножко, — не забудешь уже никогда. Не забудешь меховые покрывала на ярангах, чьи узоры не повторяются на соседних и даже не повторяются с оставшимися в прошлых тысячелетиях. Каждый дом хозяйка шьёт для семьи сама — рисунок, шов, всё индивидуально. Она сама себе дизайнер. Внутри яранги темно, посередине очаг, вокруг очага шкуры, на них люди. Пьют чай из закопчённого чайника, рассказывают байки, смеются. Поворачиваются ко мне: «Хочешь анекдот про чукчу?» Растерянно киваю, и в конце не знаю, смеяться или нет. Все смеются надо мной. Расслабляюсь, добавляю свои анекдоты про чукчей — те, что привезла с других земель, и которых они ещё не слыхали. Смеёмся вместе. Луораветланы — удивительный народ. Живут в суровых краях, а чувство юмора у них отменное. Потому что в тундре нельзя впадать в уныние. Едва поддашься её уговорам — и ты умер.

Что ещё поразило на Чукотке — это спальня в яранге: небольшой полог из жердей, накрытый шкурами, пол устлан ими, и подушка скручена из них же. Залезли внутрь. Брр! Холодно! Но вот зажигается свеча, одна-единственная, и в пологе становится так жарко, что задуваешь свечу, раздеваешься донага и раскидываешься на мягких шкурах. Сон в такой спальне — ни с чем не сравнимое удовольствие! Мягок и пушист, как пёрышко.

Запомнился дед — древний и морщинистый, как сушёная клюква. Он говорил только на родном языке и не знал других земель, кроме чукотских! Он не верил, что я из других мест, называл меня дочерью и на доводы детей рубил: всё равно она чукчанка, только из другого района! Так я стала не только нивхой, но и чукчанкой.

Что немного покоробило: в местах, куда не долетают сигналы родного радио, спокойно дотягиваются евангелисты из Аляски. Помню, как удивилась. Надеюсь, это была временная проблема и она уже решена. Ничего не имею против евангелистов, но пусть тогда они станут нашими. В конце концов, Аляска когда-то принадлежала нам. Пусть возвращаются. Слово — сильное оружие, и оно должно быть направлено не извне на нас, а наоборот, и расти при этом во все стороны, раскидывая ветви широко-широко! Во имя нашего Бога!

Следующее по глубине синевы — но теперь не неба, а воды — было случайное и неожиданное путешествие-крюк по Тихому океану: Эгвекинот – Провидения – Владивосток. За две недели мы пережили страшный шторм в бухте Тиличики, пропитались солью, перефотографировались на фоне всех камчатских вулканов, поприветствовали красное солнце в молочном небе, встающее между Японией и Сахалином, излазили корабль вдоль и поперёк и наели приличные животы. Кок попался просто мастер от Бога! На запасах, отложенных нашими организмами, мы путешествовали ещё пару месяцев.

Потом были Приморский край, Хабаровский, Амурская область, БАМ, Благовещенск, Москва… Так с 2013 года и путешествую до сих пор.

— Что для Вас означают слова «познавать Родину изнутри»? Можно ли этому научиться?

— Наша Родина настолько огромна, что иду-иду по ней и каждый день узнаю что-то новое и всё больше влюбляюсь: в вологодские говор и кружева, вязаные на коклюшках; в танцы эскимосов; в хоровод якутов Осуохай; в степных лошадей; в маковки церквей и мечетей, в причудливые формы дацанов; в косаток, плывущих за кораблём; в лис, ворующих рыбу у рыбаков; в ветер, бьющий в лицо, когда летишь на снегоходе; в зимние удочки, спиннинги и закидушки; в людей на пути — быть может, ты никогда их больше не увидишь, но всё равно влюбляешься; в Тихий и Ледовитый океан; в вулканы Камчатки; в древние стены Дербента; в суровую красоту Русского Севера; в недосягаемую по высоте красоту Кавказа; в монументальные стены Псковской крепости; в морошку, клюкву, рожь, пшеницу, яблоню — и в себя. Каждый день познаёшь что-то новое, становишься более полным, целостным, глубоким, красивым. Я никогда не была за границей — хотелось бы, но всё не получается.

У меня есть друзья — красивая пара, неудобно называть их пожилыми, потому что душой они моложе меня. Им сейчас по восемьдесят, они работают в ракетостроении, ценные специалисты, и выезд из страны им запрещён. Но мои друзья не унывают. Каждое лето они летят на Камчатку, Сахалин, Курилы, Чукотку. Представьте: почти восемьдесят, а они ещё не исходили всю Россию! Так что мне свою страну ещё познавать и познавать!

— Путешествуя, Вы искали общее или, наоборот, уникальное в каждой культуре?

— Знаете, я много где бывала, но, чтобы исходить страну вдоль и поперёк, нужна целая жизнь. Настолько она огромна. И настолько же неделима. Идёшь по дороге, плывёшь по реке, летишь на самолёте — не видишь этой линии, разделяющей регионы. Её нет. Встречая людей, знаешь, что он свой — в разговоре нет изъянов. Вы говорите на одном языке души, на одной культурной частоте. Но различия, конечно, есть. У нивхов принято наливать чай до краёв — знак уважения. А у луораветланцев наливать до кромки — признак неуважения: мол, допивай и уходи. Нивхи едят строганину из наваги, но никогда из корюшки. Чукчи — наоборот. Мы собираем ягоду только руками, никогда не обираем кусты до талого и не срываем недозревшее. Завтра придёт другой и соберёт. Многие мои друзья из других регионов собирают ягоду комбайнами, с листьями, иной раз вырывая кустики с корнями. Это ранит меня, потому что я знаю, как долго восстанавливается северная природа. Поднести ладонь к кусту и почувствовать, как спелые ягоды падают в ладонь, — высшая степень единения с природой.

— Медведь — центральный образ в Вашем творчестве. Это только воспоминание о нападении или нечто большее?

— Для нивха медведь — и высшее существо, и брат-человек, закованный в шкуру. Ритуальное убийство воспитанных с рождения медвежат не считалось убийством по сути. Это было освобождение брата из тяжёлой шкуры, чтобы он вернулся домой, к предкам, в высший мир, донёс вести из нашего среднего мира и вернулся обратно. Медведь — проводник между мирами.

Моя бабушка в пять лет была отдана на воспитание в род зятьёв. Там она выполняла самую тяжёлую работу, в том числе воспитывала и кормила медвежат. Много историй о медведях я услышала от неё, от которых кровь стыла в жилах. Возможно, мои призывания имени медведя на огонь не остались неуслышанными в высших мирах, и наша встреча состоялась. Это было давно, почти сорок лет назад, но я до сих пор помню серебристые шерстинки у него на груди, его запах и крик. Это был доведённый до отчаяния бандой моих братьев и друзей молодой медведь. Его рёв до сих пор звучит у меня в ушах. Я слушала его кротко, не шевелясь и не давая заглянуть в мои глаза. Излив душу, медведь обошел меня несколько раз и ушёл. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. Я была благодарна ему за то, что не обидел меня. «Ты ничего плохого не сделала», — думаю, сказал он, повернувшись ко мне спиной. С тех пор во сне я хожу в другие, не до конца понятные, но красивые миры, где женщины на берегу залива развешивают юколу. Одежды на них богатые, намного богаче, чем шьют сейчас, на головах — величественные головные уборы, похожие на короны, в ушах — серьги с камнями, на груди — бусы, на подолах звенят тысячами голосов пришитые китайские монеты с дырочками. У нивхских женщин всегда было много детей. Я хожу между рядами юколы, глажу розовую влажную рыбью плоть, удивляюсь. Женщины молчат, но смотрят сурово. Я даже видела среди них маму, но она тоже молчала, лишь качала головой. Каждый раз хочется забрать их всех: «Пойдёмте со мной! Там, в среднем мире, нас мало!» Но между нами встаёт медведь и гонит меня до пограничья. А иногда они приходят со мной в наш мир и преследуют, заглядывая в окна. Долго я не могла понять, чего они хотят. Убить? Но зачем?

Однажды я приоткрыла друзьям двери в свои сны, и кто-то сказал: «Почему ты не остановишься и не посмотришь ему прямо в глаза? Может, он хочет сказать тебе что-то важное? Прекрати убегать от самой себя! Остановись!»

— Вы пишете, что нивхи считают себя потомками медведей. Как это мифологическое родство проявляется в Ваших стихах и прозе?

— Медведи приходят в мои сны, гуляют по развалинам древних нивхских кладбищ, ищут меня. Однажды мне даже пришлось прятаться в гробу. Каждый раз они разные. Кто-то настолько силён, что меня бросает в дрожь от его взгляда.

Много лет назад, задолго до моего рождения, моя бабушка преступила табу. Мужчины не смогли добить медведицу и попросили это сделать её. Сказали, что молодой медведице надо отрезать голову, иначе она превратится в злого духа. Попросили сделать это глухой ночью, чтобы никто не видел, пообещали хорошо заплатить. Бабушка была молода и очень бедна — надо было кормить многочисленное потомство и больных родителей, и она согласилась. Тёмной ночью она пришла в домик, где содержали медведицу, воткнула нож в сердце, но, видимо, грудь у медведицы была полна, и нож не дошёл до стенок. Сняла шкуру и поразилась, насколько прекрасная и белокожая женщина пряталась под нею. И бабушка не стала отрезать ей голову. А медведица ожила и накинулась на неё. Бабушка чудом вырвалась и всю ночь сидела у домика, подпирая дверь своим худеньким телом. А медведица ревела страшным голосом, крушила брёвна и грызла дверь, пытаясь вырваться. Бабушка тряслась и плакала от жалости и страха. Именно тогда на её голове появились первые седые волосы. Под утро медведица стихла, и бабушка нерешительно вошла. Стены были почти измочалены в труху и измазаны в крови. Всю жизнь после этого бабушка корила себя за грех — женщине трогать священного медведя категорически нельзя.

Иногда мне снится прекрасная рыжеволосая медведица-женщина. Под шкурой — нежное белое тело, а когти-лезвия, цвета крови, тянутся ко мне по ночам. Она преследует меня, пытаясь убить. Думаю, это та самая медведица, которую не могла добить бабушка. Теперь она ходит между мирами и не может обрести покой. Я написала про неё в рассказе «Под музыку Тятя чхарш». Там я умерла вместо неё, отпустив прекрасную деву на волю. Так и живу — сбивая учащённо бьющееся сердце, прислушиваюсь к поступи косолапого, дышащего мне в затылок: что он хочет мне сказать?

— Расскажите о цикле «СВОи нивхи». Как родилась идея написать о своих земляках, участвующих в СВО?

— Понимаете, многих наших ребят я знаю лично с детства: с кем-то были соседями, с кем-то ходили на рыбалку, с кем-то даже дрались. Наши родители дружили, наши бабушки и дедушки дружили — как было не написать? Они же все мои родные, свои.

Однажды мне позвонил Саша, дальний родственник, сказал, что будет проездом в Москве. Меня в городе не было, но встречу с другими родственниками я организовала. Саша отдохнул и вернулся в горячую точку, где стал «Ниндзей». Мы созвонились по видеосвязи, и меня поразило сочетание его бойкого характера и худенького детского лица. После разговора я не сомкнула глаз, а утром написала текст. Саша вырос в детском доме, вернулся в наш посёлок никому не известным ребёнком. Роста он невысокого — чуть выше ста шестидесяти, худенький. Такой воробушек вылетел в большой и не всегда дружелюбный мир. Конечно, ему было трудно. И вот только он вжился в жизнь посёлка, как сел на поезд и уехал на Донбасс. Никто не ожидал от него такого поступка. Думаю, он хотел, чтобы им гордились, и чтобы поняли: он мужчина, настоящий мужчина, пусть и в теле ребёнка.

А потом позвонил ещё один брат, Андрейка, сын моего дяди Шамана, и смеясь рассказал, как свалился, впервые взяв автомат, и рассмешил весь батальон: «Воина привезли, ха-ха-ха!» Отец Андрея был легендой колхоза — гармонист-самоучка, любивший выпить. По вечерам выходил к магазинам, клал кепку на землю и затягивал: «Червону руту не шукай вечорами…» — и так красиво пел, что люди роняли слёзы и деньги в кепку. Андрей — вылитый сын: тоже любит петь и танцевать. Никогда не видела его расстроенным, разве что в детстве, когда дрались за лопатки. Он тоже ушёл добровольцем. После ранения лежал в госпитале, потом приехал ко мне на пару дней, и вместо музеев и ресторанов попросил сводить его на аттракционы. Представляете? Человек каждый день рискует жизнью, а придя в город, становится мальчиком, мечтающим о карусели. Андрей тоже вырос в интернате. Ну как было не написать?

— Как Вы собирали материал, общались ли с семьями?

— Созванивалась с ребятами напрямую, вела беседы, ни о чём не пытая. А потом садилась и сразу по памяти записывала, стараясь не потерять ни слова, ни детали. Я понимала, как важно мальчикам увидеть о себе заметку, а родственникам — тем более.

— Что, на Ваш взгляд, Ваши произведения о СВО могут сказать читателю, далёкому от этих событий?

— Твоя радость — моя радость, твой хлеб — мой хлеб, твоя скорбь — моя скорбь. Вот что я хочу сказать. Герои моих работ — самые обычные люди, живущие не в сказке, а рядом с нами. Был сосед-рыбак, стал артиллеристом. Вернётся — станет рыбаком. Был бездетен — и вдруг нашёл сына за несколько дней до гибели. Двум похожим как две капли людям не суждено было встретиться, но мужчина ушёл отцом, а мальчишка узнал, что его отец — Герой.

Когда я написала рассказ про Ниндзю, читатели полюбили этого большого мужчину в теле ребёнка. Писали письма, переживали. Когда Саша погиб, вытаскивая командира, вся страна скорбела с моим народом. Письма летели со всех концов — со слезами и скорбью: мы с вами, мы рядом, мы не забудем. Вот для чего я пишу. Чтобы помнили: это наши мальчики, свои, родные. Они не похожи на Рэмбо, оставляющего пламя, — они похожи на нас, и они выносят нас из огня.

— В чём заключается сила и патриотизм современного представителя малочисленного народа? Это сохранение традиций или что-то ещё?

— Я не могу точно сказать, кто я — русская или нивха. Вроде нивха, а вроде и русская. В моей душе, не перебивая друг друга, живут лесные духи, ангелы и Боги. На кухне борщ заедается бутербродом с икрой, а строганина из наваги — чёрным хлебом. В школах наши дети получают высокие оценки по русскому языку. Что уж говорить о стариках — моя бабушка пела частушки вперемешку с нивхскими песнями и танцевала и русские плясовые, и медвежьи — закачаешься! Наши культуры переплетены так тесно, что отделить мой народ от русского — это уничтожить мир. Умрёт русский — умрёт нивх. Но такого не случится никогда!

— Расскажите об участии в выставке «Россия» на ВДНХ в 2023/24 гг. Что для Вас значило представлять там нивхов и Сахалин? Какой образ Вы старались донести?

— В образ входить не пришлось — мы представляли самих себя. Поначалу, когда в открытые двери хлынули реки людей, мы оробели. Люди стучали по музыкальному бревну, колотили в бубен, и надо было их успокоить. Мы объяснили, что со священными инструментами надо разговаривать, доверять им и сливаться с вибрациями в единое целое. Люди стихли, выстроились в очередь и по очереди шептали бубну что-то глубоко личное, загадывали желания. А когда у них загорались глаза, мы начинали извлекать музыку из поющего бревна Тятя чхарш, разучивать песни и танцы. Очередь стояла в три ряда — все хотели говорить и быть услышанными. Кто-то возвращался через несколько дней и говорил, что желание сбылось: поездка на Сахалин выиграна, и он скоро приедет туда, где живут нивхи, умеющие разговаривать с музыкой и танцевать под шум прибоя.

— Чему Вас научила «Литературная мастерская Захара Прилепина»? Как эти знания помогают в работе над патриотической тематикой?

— «Мастерская» перековала мне голос — и в поэзии, и в прозе. Научила думать быстро, писать без запинки, говорить ясно и чётко, проверять информацию, не упускать детали и отсекать лишнее. Когда мы знакомились с творчеством друг друга, я встала и прочитала свои стихи, будто стесняясь их. Олег Демидов возмутился: «Ты понимаешь, что такие стихи надо читать на разрыв аорты?» Но я никак не могла выйти за линию — внутренний пламень и внешний лёд. А потом случился взрыв, эмоциональный срыв, страшный ужас под названием Любовь. В заключительный день я попросилась на сцену и прокричала так, что наступила тишина, а затем — овации. Сокурсники обнимали и хвалили. Меня трясло, и дрожь долго не отпускала. Именно тогда у меня появился свой голос, а из глубин души вышел Медведь, которого я призывала в детстве. Теперь он ходит со мной везде — поднимается на сцену и раскачивается из стороны в сторону, страшный и прекрасный.

— Вы упоминаете, что пытаетесь «отделить язычество от христианства, но не получается». Почему это важно для Вас и Вашего творчества?

— Раньше пыталась, сейчас уже нет. Это бесполезно. Молюсь Богу перед сном, а придя к морю, разговариваю с морскими духами. И когда волны касаются моих ступней, я знаю — они ждали меня. Там, на берегу, Бог и духи ведут беседы, и речи их прекрасны!

— Что, с точки зрения традиционных ценностей Вашего народа, является самым страшным грехом — по отношению к семье, роду, земле?

— Предательство. Предателей изгоняли из родовой общины и никогда не принимали обратно. Остаться один на один в тайге — верная смерть. Самоубийство — самоубийц хоронили отдельно. Убийство ради забавы. Когда я тыкала палочкой в голову только что вынутого бычка, отец подошёл, одним ударом убил рыбу и так посмотрел на меня, что я всё поняла и больше никогда так не делала. Всё живое надо уважать, даже если ты собираешься его съесть.

— Вы «пробуете слова на вкус». Чем для Вас как для патриота является русский язык?

— Родиной. С этим языком я родилась и выросла, и расту до сих пор. Русский язык — это состояние души. Муж сестры шутил: «Нос плоский, глаз узкий, а сам русский!» Но мы с сестрой были более русскими, чем он — любили читать и писать стихи, а зять был более нивхом, вечно пропадал на рыбалках и писал с ошибками (чего, кстати, почти никогда не делает нивх-рыбак или охотник).

Для меня русский язык — это божий нектар на кончике языка, надкушенная икринка лосося, но только сначала ты проделал длинный путь: сел в лодку и вышел в море. Или спелая морошка на губах, но за ней ты ходил за линию сопок. Русский язык — это в первую очередь труд, а в качестве награды — еда. И чем дальше путь в поисках истины, тем богаче духовная пища в котомке. Тем радостнее преломлять хлеб с соседями по планете.

— Может ли слово сегодня быть по-настоящему сильным оружием?

— Оно и есть самое сильное оружие. Им можно в упор расстрелять, насмерть, или поднять с колен. Я вижу, как ребята с позиций радуются тёплому «Привет! Как ты там? Береги себя!». Это заряжает их энергией почище еды, даёт твёрдую почву: я делаю верное дело, я жив — все живы. А ты всего лишь написал несколько тёплых, пахнущих домом слов.

— Как современной семье, особенно в большом городе, не потерять связь с понятиями «род», «земля», «ответственность»?

— Поддерживать друг друга всегда и во всём. Даже на расстоянии — держать ниточку. Мы с родственниками всегда на связи, отправляем посылки: они мне юколу, я им — красивые вещи. Знакомить детей с двоюродными братьями и сёстрами. Мы состаримся и уйдём, а нить останется. В прошлом году я провела в классе урок о нивхах. Мой сын знает, что он сын нивхи, я читаю ему нивхские сказки. На фестивале «Сокровища Севера» на ВДНХ я обязательно веду его туда, где съезжаются все коренные народы. Многие нивхи уже узнают моего мальчишку — значит, связь не утеряна.

Можно вводить родные слова в обиход, потихоньку увеличивая их запас. Пусть это будет ваш личный язык. А ещё — вести родовое дерево, вписывая новые имена. Чем больше помнишь имён, тем крепче стоишь на ногах, тем шире ветви твоего дерева.

— Возможен ли сегодня «медвежий почерк» в мышлении и творчестве человека, выросшего в городе?

— Не знаю, никогда не задумывалась. Всё возможно, если сильно захотеть. Надо лишь сесть у костра тёмной ночью с именем медведя на губах. Возможно, получится, но лучше не надо. Медведи гонят меня во снах, преследуют, едва оступлюсь и забуду про них. Возможно, мой косолапый заблудился между мирами и хочет говорить моим голосом — чтобы я его спасла. Или наоборот — пытается спасти меня. Не будь его, не знаю, где бы брала силы просыпаться и идти биться за место под солнцем. Бремя поэта — нелёгкое бремя, а путешествие с медведем накладывает не только след на письмо, но и ответственность за каждое слово.

— Если бы Россию можно было бы описать как живого человека, основываясь на Ваших путешествиях, кто бы это был? Старик, женщина, ребёнок, богатырь?

— По прибытии на Чукотку я зашла в лавку костореза, чтобы заказать серьги, и ахнула от количества костей: мамонтовые бивни, рога носорогов, моржовые клыки. Мастер указал на витрину, но ничего не понравилось. Он предложил походить и выбрать работу, а он вырежет по заказу. Ходила, выбирала форму, и вдруг обратила внимание на фигурку из мамонтовой кости — лохматую, с тонкими ручками на выпирающем пузе и улыбкой до ушей. Брр! «Можно мне таких чёртиков на уши?» — «Это не чёртики, — засмеялся мастер. — Это наша богиня плодородия!»

Через несколько дней мастер позвонил и вручил мне набор из бивней разного срока вылежки — молочного и коричневого, без единого завитка, как я люблю. «Я сделал это под цвет ваших глаз, — сказал он. — Вы очень похожи на мою маму». Человек прожил длинную жизнь и помнит свою маму. Теплее её объятий нет ничего. Это мамин голос ребёнок слышит при рождении, это мама вкладывает в рот первые слова. Первое слово малыша — мама. Слово, которое не забудешь. Мама — это Родина. И Родина — это мама.

— Что сильнее всего грозит сегодня цельности нашей Родины, на Ваш взгляд? И что является её главной силой?

— Тёмные силы встали вокруг, и они нацелены не на нас, а на будущее поколение. На улицах и площадках дети матерятся, едва научившись говорить, старшеклассники не уважают преподавателей, учителя завалены бумажной волокитой, кружки стоят дорого. Если у родителей нет денег или времени, дети болтаются на улицах или сидят в гаджетах и матерятся. Что будет, когда эти повзрослевшие дети встанут у руля, страшно представить. Мы вымрем, как неандертальцы.

— На Ваш взгляд, что важнее для победы в это судьбоносное время: внутренняя духовная крепость каждого из нас или внешнее, коллективное действие?

— У Белого моря волны мягкие — их разрезают многочисленные острова и шхеры. Один остров не справился бы, а сотня — запросто. Так и мы: каждый как кремень, и все вместе — как армия каменных островов — можем победить любую непогоду.

— Что бы Вы пожелали сегодня всем народам и гражданам России, особенно нашим воинам?

— Крепости духа, твёрдости слова, веры в добро. Не забывайте: мы — дети русских медведей. Под нашими шкурами — живые сердца. Желаю пронести огонь сердец по жизни светлячками, указывающими путь к Истине. Истина — это жизнь. Будем живы, ребята! Победа будет за нами!

 — А кого Вы бы хотели поблагодарить?

— Благодарю от души Игоря и Кристину Тарасовых за то, что услышали всё, о чём я хотела сказать. Плач, молитвы, заговоры на возвращение — всё было профессионально обработано и уложено в душу патрона. Сколько раз прослушаете — столько раз найдёте новое. А голос медведя не забудете никогда.

Благодарю Захара Прилепина за литературные площадки для молодых авторов. Поддержать сомневающегося скромного автора — благородное дело и выстрел в будущее.

Благодарю Григория Кубатьяна за активное участие в моей жизни — он привёл меня в «Мастерскую» и в газету «Моя семья». Когда я молчу и не хочу говорить, он пишет: «Эй, медведица, всё в порядке? Выползай из берлоги!» — и столько в этих словах тепла, что я беру себя за шкирку и вытаскиваю на свет.

Благодарю своих кураторов — Алексея Колобродова (проза) и Олега Демидова (поэзия). В какой-то степени они сражались за меня. Алексей говорил, что мне есть что сказать прозой. Олег хотел, чтобы я стала сильным поэтом. Они молчат, но следят и радуются каждой маленькой победе — потому что знают цену. Это я снаружи маленькая, а внутри знаете какая большая! Усмирить внутреннего медведя непросто, особенно когда он — твоё отражение. Мастерская давно прошла, а беседы в моей голове продолжаются. Алексей и Олег, обнимаю крепко! Люблю! Ваша Пушка-Любовь — ваша Lovgun!

И, знаете, отдельное, очень тёплое спасибо я хочу сказать ребятам из «Рэп Взвода» и лично Андрею Михееву. Это удивительная история, когда мои стихи, написанные на грани надрыва, вдруг обрели дыхание, голос и пульс. Когда они предложили сделать из моего стихотворения «Заболело ружьё» трек «Ржавая душа патрона», я сначала растерялась: как эта северная, тягучая, почти шкурная боль ляжет на бит? Но они услышали в моих словах то, что я сама до конца не различала. Андрей Михеев и вся команда отнеслись к тексту как к живому организму — бережно, но мощно, не побоявшись этой ржавой, мужской интонации. Они не просто сделали песню. Они сделали арт-объект, где каждое слово заряжено, как патрон. И когда я услышала голос Сайги, пробивающий эти строки насквозь, я поняла: мой медведь наконец заговорил в полную силу. Для меня участие в проекте «Рэп Взвод» стало мостиком между моей тайгой и большой сценой. Ребята, вы — настоящие кузнецы смыслов! Спасибо, что не побоялись зарядить любовь в патрон и пальнуть в самое сердце.

Мария Коледа, специально для Anna News