Олег Литвинов, позывной «Вал»: «На войне особенно важны холодный расчёт, отсутствие эмоций»

Интервью с Литвиновым Олегом Олеговичем, позывной «Вал» – участником Русской Весны в Донбассе, офицером спецназа НМ ДНР. Принимает участие в защите мирных жителей Донбасса с 2014 года. 

Мы поговорили с участником Русской Весны, Олегом Литвиновым, позывной «Вал» – командиром группы 1-го батальона спецназа НМ ДНР. В этом интервью Олег Олегович рассказал Anna News о своём пути в ополчении с 2014 года, о значении позывного и о том, как принимал решения, идя на рискованные операции. Поговорили про драматичную высадку у «Азовстали» для спасения попавших в засаду товарищей, эвакуацию семьи с ранеными детьми в Мариуполе и то, как украинские снайперы стреляли по самым беззащитным. Также наш собеседник поделился мыслями о боевом братстве, мотивации, кодексе чести на войне и планах на мирную жизнь.

– Добрый день! Расскажите, пожалуйста, немного о себе.

– Добрый день. Я – продукт Советского Союза. Родился в Донецке, там же вырос, застал «лихие» 90-е. Донецк был криминальным городом, поэтому моё поколение выросло в этот переходной период. Учился. Соответственно, в 90-х я был частью криминального мира. Совершил преступление, отбывал наказание в течение 14 лет – с 2000 по 2014 год. В конце августа 2014 года освободился из лагеря, находящегося в Луганской области, как раз во время боевых действий. Тогда там были «котлы» в Зеленополье, из которых личный состав ВСУ выходил на территорию Российской Федерации. Тот год, а лето особенно, был жарким, в прямом и в переносном смысле. Бомбёжки, «грады» стреляли, мины прилетали.

В 2014 году, когда освободился, пошёл в ополчение. Соответственно, продолжал служить, когда ополчение уже превратилось в 1-й Донецкий армейский корпус. Продолжаю службу и сейчас.

– Что означает Ваш позывной, и как он у Вас появился?

– Позывной «Вал» – сокращение от клички «Вальдемар», которая была у меня с детства, и в преступном мире меня знали как «Вальдемара». Соответственно, когда я попал в разведшколу ДНР, которая была организована в 2014 году, «Вальдемар» звучало как-то и длинно, и вычурно. Мне порекомендовали эту кличку сократить. Вот я и сократил до позывного «Вал».

–  Вы командир группы спецназа НМ ДНР. Расскажите, с чего начинался Ваш путь? Как Вы пришли в ополчение в 2014 году?

–  В 2014 году я готовился освободиться из лагеря, смотрел по телевизору, что на территории Донбасса идут боевые действия, но не принимал никакую сторону, потому что в принципе в криминальном мире это не то, чтобы не приветствовалось – просто было другое государство, со своим укладом, своей экономикой, политикой, правительством. Это совершенно другой мир, другое измерение. Так как в том году мне надо было выходить на свободу, я смотрел на происходящее с опаской и ругал и тех, и других про себя – что именно в этом году они решили устроить катавасию. Когда освободился – я не мог вернуться в Донецк из Луганской области, потому что как раз в этот период был «Иловайский котёл», и прямая дорога была перерезана боевыми действиями. Поэтому поехал вокруг, через Харьков. В Харькове встретился со своими «коллегами» из криминального мира, где у меня было немало «братьев». Я ведь там жил, соблюдал все правила и уклады. В Харькове меня встретила «братва», на «сходняке» начали говорить «за жизнь», предложили мне остаться там, но я озвучил свою позицию – не могу остаться, потому что вся моя семья: мама, папа, любимая девушка с ребёнком, все братья, сёстры живут в Донецкой области. Её сейчас обстреливают – а я останусь в Харькове? Как я буду там жить спокойно, осознавая, что бросил свою семью в беде? Их обстреливают из миномётов, из пушек, а я дистанцируюсь от всего? Так что я сказал, что поеду на Донбасс, в Донецк. Конечно, задавали мне вопрос про «пойдёшь на войну/не пойдёшь на войну». На что я ответил, что на тот момент окончательного решения ещё не принял. Если посчитаю нужным, то пойду, естественно, на войну, возьму автомат в руки. Что, естественно, закроет для меня дверь назад в преступный мир, в ту иерархию, в которой я жил, в тот уклад жизни. Что делать, пришлось выбирать.

Потом мы пожали руки и меня посадили на автобус до Красноармейска. Сначала я ехал до Красноармейска – это сейчас Покровск. В Красноармейске уже украинские войска были, Славянск и Краматорск на тот момент ВСУ уже забрали. В автобусе люди обсуждали, естественно, самую «горячую» тему – боевые действия, войну, ополчения, ВСУ. Обсуждали между собой то, как ВСУшники, зайдя в Славянск, обходились с теми людьми, которые поддержали ополченцев, что творили с молодыми людьми, с девушками. Ехало очень много женщин с осколочными ранениями, с перебинтованными руками и ногами. Мужчин было мало. Они в этот период на улицу предпочитали не выходить.

Переночевал в Красноармейске, посмотрел, сколько солдат – целая украинская армия. Напряжение в воздухе просто витало. Поэтому утречком рано я сел на автобус до Донецка. Там на первом же блокпосту ДНРовском меня поздравили с освобождением, посмотрели документы, мою справку об освобождении. Естественно, звали к себе, обещали, что всё устроят. Я снова ответил, что пока ещё ничего не решил, хочу сейчас поехать домой. Осмотрюсь и потом приму решение. Это был как раз тот самый блокпост, где в 2014 году был расстрелян автобус с «правосеками», которые ехали в Донецк, «наказывать». Я походил вокруг автобуса – он был полностью в пулевых отверстиях, как дуршлаг. Пол залит кровью. Это на меня произвело впечатление. Я ощутил, насколько серьёзно всё, что сейчас происходит.

Естественно, я ходил, смотрел, чем живёт Донецк. Он меня поразил своей чистотой, прежде всего. Было очень чисто, будто и нет войны. Да, грохотала артиллерия, раскаты взрывов по всему городу разносились. Ясное небо, а такое впечатление, что гроза. Но люди не паниковали. Ходили, не ускоряя шаг. Это успокаивало. Было очень много мужчин разного возраста в разнообразном камуфляже. Все с георгиевскими ленточками, многие ходили с АК, с автоматами. Ездили машины на «аварийках» – условный сигнал для распознавания «свой-чужой», что это – ополченцы, свои. Я не видел какого-то беспорядка. В принципе, я не очень и присматривался. Меня больше захватила встреча с семьёй.

Решение пойти в ополчение я принял окончательно тогда, когда мы большой семьёй собрались в частном доме у родственника. И в этот момент начали падать мины. Дети побежали в подвал с криками. Меня поразили их глаза, их страх, паника взрослых. Мины падали совсем рядом, с противным визгом. Тогда я решил, что пойду в ополчение. Сказал семье, что не могу сидеть на месте ровно.

На моё удивление, меня не сразу взяли. Вышел какой-то приказ – судимых не брать, причём об этом приказе мне сообщил парень весь в тюремных наколках. Мы с ними поговорили на эту тему. Он говорит: «Я – человек подневольный, передаю тебе то, что надо». Так что я сначала в один адрес ходил, потом в другой. В конце концов я попал в «Оплот». Там мне тоже хотели отказать, но я настойчиво сказал товарищу Сергею из службы безопасности, что никуда не уйду. Я, здоровый парень, буду смотреть на дедов с ружьями? Они защищают свой дом, а я буду не при делах? Сергей назначил мне месяц испытательного срока и отправил к командиру Егору, который, как оказалось, был командиром службы, которая охраняла гауптвахту. Гауптвахта располагалась в развалинах училища, всё было занавешено клеёнкой, стёкол не было. По сути, просто такая же комната, где на поддонах спали в основном правонарушители за водку – ополченцы, которых в наказание отправляли спать там, чтобы привлекать днём и ночью к работам – носить, копать что-то или грузить.

Когда я узнал, что буду попкарём на «губе», для меня это, конечно, был шок… Ночью у меня был просто бесконечный внутренний диалог, протестное настроение – я ведь не туда шёл! Я вообще не это представлял себе! Мне было стыдно перед самим собой. Утром я Егору объяснил, что вместо того, чтобы сражаться с украинцами, с ВСУшниками, я сражаюсь с самим собой. На что он сказал, что это мой выбор, прежде всего. И я вправе уйти, если мне это не подходит. Тогда я решил для себя, что раз уж сделал выбор – надо пройти весь этот путь. Значит, мне это нужно, чтобы я отрёкся от прежней своей жизни – прежде всего, внутри себя. И после этого мне стало легче. Я прошёл этот переломный момент, после – служба задалась. Я каждый день что-то изучал, тем более, у меня на «губе» сидели разные вояки, которые рассказывали, как они воевали, что-то показывали.

Меньше месяца я там прослужил. Встретил на территории части некоего «Француза». Он тогда был популярен на YouTube, много роликов про него выходило. Он ходил в лихо заломленном берете, всегда обвешанный медалями. И, что самое характерное, у него всегда за спиной была американская винтовка AR-15. Когда я его увидел, понял, что хочу служить у него, в разведке. Он меня принял, мы поехали на базу. Как я узнал потом, на его базе была хорошая разведшкола, где инструкторы обучали таких молодых ополченцев как я премудростям разведки. Около двух месяцев я прослужил там. Прошёл курс молодого разведчика, с утра до вечера учился. Мне это очень помогло в жизни – те знания, опыт, которые там давали. Помимо учёбы, у нас были выезды на боевые задачи, разведывательные, в основном.

Была и яркая диверсионная задача, которая оставила неизгладимый след в моей памяти. В конце ноября 2014 года – первое перемирие между украинцами и ДНР. В это время украинское подразделение, которое располагалось в старом училище на западной окраине Донецка, где был своеобразный штрафбат у украинцев, пьяные, обстреляли семью, мать и сына. Сына тяжело ранили, его еле вынесли до скорой, а в мать стреляли из гранатомета – она погибла в этот день. И Захарченко вызвал «Француза», командира нашего подразделения, приказал ему наказать это подразделение. Ночью мы небольшой группой подползли метров на 60 к этому небольшому трехэтажному зданию с большими окнами. Первые два окна были заложены мешками, там амбразуры. За этой трехэтажкой стоял украинский танк. Мы принесли с собой 8 РШГ-1, «Шмелей», и на рассвете накидали им в окна. Соответственно, после такого обстрела никого живых там не осталось, все разнесло. Потом украинские паблики писали, что мы нарушили перемирие, коварно подкрались и убили 30 гарных хлопцев. Захарченко лично поблагодарил нас после этой акции.  У меня это была первая диверсионная задача в этом конфликте, даже осталась фотография, когда мы ехали с этой задачи – лицо все было измазано грязью.

А вообще я служил в 5-й бригаде, мотострелковой разведроте, исполнял обязанности командира разведвзвода. Спустя год решил перейти в батальон специального назначения. В процессе службы познакомился с парнями из этого батальона – мои земляки, из моего района. Мы сдружились и мне хотелось если уж служить, то в элите. Это была действительно элита по своей мотивации, отношению к учёбе, занятиям, экипировке. Вообще, это были высокомотивированные парни. Они мне пришлись по душе, и я с удовольствием перевёлся в этот батальон. Самое интересное, в разведшколу поступал 5 ноября 2014 года, на день разведки – так сложилось – и в батальон специального назначения я перевёлся 5 ноября 2015 года.

Это был молодой батальон, практически на стадии формирования. Формировал его, прежде всего, отличный командир, замечательный человек – «Хан», Сукуев Виталий, ныне герой России, посмертно. Он погиб в зоне СВО, будучи на тот момент командиром десантно-штурмового полка. Это был настоящий, идейный спецназовец. Он идею спецназа «качал» каждый раз, требовал с бойца просто перепрыгнуть самого себя. Не только физически, но и в знаниях. Требовал высокой отдачи, самопожертвования. Это был хороший командир, который сделал из многих настоящих разведчиков, спецназовцев и офицеров. Он неустанно обучал нас, мотивировал и то, каким батальон «Хан» вообще был в составе 1-го армейского корпуса ДНР – его заслуга. Он заложил тот фундамент, который с честью поддерживают до сих пор бойцы батальона «Хан».

После того, как исполнял обязанности командира разведвзвода, разведроты, перешёл на должность командира отделения. У меня уже был нормальный запас знаний, опыта разведывательных и штурмовых задач. За спиной – бои при штурме аэропорта от января 2015 года вместе с бойцами «Спарты», бои в Дебальцево – это из больших задач. Я уже был не новичком на войне, но, попав в батальон спецназа, понял, что мне надо ещё учиться, учиться и учиться. И сам делал это с удовольствием, и парней своих муштровал. Сам себя заставлял заниматься 24 часа в сутки, 7 дней в неделю.

На одной из задач погиб командир группы, мой друг Максим Гулевский, позывной «Двойка». И меня неожиданно назначили командиром группы. Это была большая честь и ответственность перед живыми бойцами, потому что группа «Двойки» в батальоне была группой с историей выполненных задач, громких рейдов в тыл противника. Я не имел права перед «Двойкой», перед пацанами спасовать на должности командира группы. Самое большое наказание для группы спецназа – когда гибнет командир. Не буду вспоминать обстоятельства его гибели. Смерть на войне всегда слепа, всегда забирает лучших в первую очередь. Для меня это был удар. И, может быть, во искупление этого я на похоронах «Двойки» командовал салютовой командой. Бойцы его группы, которые отдавали последний салют над могилой, стояли со слезами на глазах. Это был не только наш командир. Он был нашим большим другом. Человек с большой буквы. Человека добрее, ответственнее, более мотивированного, патриотичного найти тяжело даже сейчас. Это была действительно потеря. И, заменив его, я не имел никакого морального права быть слабее. Это была большая ответственность. На мою группу возлагались нелёгкие задачи и разведывательных, и диверсионных действий. Мы всегда подходили ко всему творчески, грамотно, обучено. Да и командир у нас был такой, что требовал от нас много, но и обеспечивал всем необходимым для выполнения задачи. Никогда у него не было такого, чтобы что-то он не сделал. Поэтому и получалось, что это уже не подвиг, а нормальная работа спецназа.

Я вообще не сторонник подвигов. Это моё субъективное мнение, но подвиг там, где ошибка командования. Если командование полностью отдаёт отчёт в своих действиях, компетентно, то вся боевая работа превращается в обычную работу со взаимным доверием солдата к командиру и командира к солдату.

Таким образом я прослужил командиром группы. Мне было присвоено, первому в ДНР командиру группы, звание капитана. Выполнено немало славных задач. Так мы уже и подошли к СВО – с хорошим боевым опытом, хорошей выучкой. Большая часть личного состава батальона, в частности, моя рота прослужила несколько контрактов – кто 8, кто 6. Это было крепкое, слаженное подразделение.

–  В 2022 году Ваш отряд высадился у «Азовстали», чтобы спасти пять БОХровцев, попавших в засаду. В итоге попали в засаду все. Расскажите, пожалуйста, об этом.

–  Задача с высадкой на «Азовстали», в портовой части, где были отвалы, со стороны юго-востока, со стороны моря, была сложна прежде всего своей внезапностью. Есть внезапно вырастающие задачи на войне, которые возникают просто из ниоткуда. И вот такая задача попалась нам. Мы должны были на плавающем транспортёре (ПТ) – огромном корыте, предназначенном для перевозки через водные преграды транспортных средств, абсолютно не предназначенном для десантных операций – высадиться со стороны моря, в портовой части «Азовстали», и спасти пять бойцов батальона охраны. Они ночью каким-то образом по берегу туда забрели, нарвались на «азовцев», те их обстреляли, прижали к морю. Нам поставили задачу выделить пять человек и на ПТС пойти по морю, снять их.

– Тогда Вы приняли решение взять с собой совсем неопытного связиста с позывным «Кот». Это риск. На что Вы опирались, принимая такое решение? Что важнее в такие моменты — опыт или интуиция?

– После того, как я назначил пять человек, всё происходило в такой обстановке, что никаких пререканий не было, как и времени на подготовку. Я вызвался командовать этой группой шестым человеком, попросил разрешения взять с собой седьмым человеком связиста. Выбор пал на «Кота», 19-летнего юношу. Он накануне СВО пришёл к нам в батальон. Технически он был грамотный, очень хороший связист, разбирался в средствах связи. Боевой опыт у него небольшой, но был, потому что с начала СВО мы уже поучаствовали и в боевых столкновениях под Волновахой, и в Мариуполе уже около месяца принимали участие в штурмах. Но опыта при штурме городов тогда не было ни у кого. Такие крупномасштабные штурмы, тем более десантная операция с моря – это для нас всех был первый опыт.

–  Когда Вы плыли на тихоходном ПТСе под обстрелом, Вы сравнили это с фильмом «Спасти рядового Райана». О чём Вы думали тогда, когда пули щелкали по борту?

– На ПТС мы прошли по пляжу, сошли на воду. Украинцы из домов на набережной увидели нашу наглость, но наш расчёт был на внезапность – что они не будут ожидать того, что по морю кто-то пойдёт им в тыл. Тяжёлого вооружения у них не было, и они обстреливали нас из стрелкового оружия. Выбивали искры у нас из бортов, пули верещали, звенели, высокая волна билась о борт, заплёскиваясь внутрь. Всем сразу вспомнилась высадка в Нормандии из фильма «Спасти рядового Райана». Мехвод, который вёл, работал вслепую, потому что водой заливало лобовое стекло, постоянно приходилось высовывать голову и корректировать курс.

Тем не менее, мы подошли к «Азовстали», попали под пулемётный, гранатомётный огонь «азовцев», но вошли в мёртвую зону. У нас было некоторое время, пока они перегруппируются, чтобы высадиться. Высадились мы не как планировали, через аппарель, а прыгали через борт. Соответственно, глубины были другие – мы с головой уходили под воду, прыжками, отталкиваясь от дна как кенгуру, добирались до берега. А там нас ждал сюрприз – нам никто не сообщил, что туда же придут разведчики из российского разведбата. Около десяти человек лежало на берегу, на самой кромке воды. Ногами в воде лежали пять БОХровцев. Укрылись за небольшой скалой обломком забора. Их прижал украинский пулемётчик, который отвлёкся на ПТС. Гранатомётчик тоже стрелял, но на предельной дистанции – гранаты взрывались в воздухе, чуть-чуть не долетая до ПТС. Поэтому он сразу чихнул и начал уходить в море от огня противника. «Азовец» всё-таки успел ему влепить одну гранату в борт, но не нанёс существенных повреждений. Как мы узнали потом, были ранены и механик, и водитель.

Оставаться на кромке воды было вообще невыгодно: украинцы понимали, что положение у нас неудобное, нужно было перегруппироваться. Они бы нас оттуда не отпустили, просто расстреляли. Поэтому был единственный выход. Я принял решение двигаться вперёд, запрыгивать на высоты и там организовывать оборону, пока командование примет какое-то решение. Командование меня поддержало. Мы запрыгнули на высоту, разобрали сектора, растянулись цепью. Как только мы вышли на высоты, по нам сразу же открыли огонь снайпера из зданий, которые стояли на берегу. Смертельно ранили командира русских разведчиков из российского батальона. Мы ползком перемещались, начали создавать укрытие – бруствер набрасывать, распределять сектора огня. Пока мы это делали, я вызвал артиллерию, чтобы они обработали площадь перед нами, не давая украинцам сосредоточиться для броска. Но как только артиллерийский огонь стих – они сразу же пошли на штурм и, накат за накатом, забрасывали нас гранатами. Бой был буквально на дистанции 10 метров. Стреляли от бедра, не целясь, гранатами, кинжальным огнём. БОХровцы практически все, кроме одного, погибли в первые же минуты боя. Они были необстрелянные, поэтому так и вышло. Мы тоже открыли огонь в ответ, отбрасывались гранатами. Украинцы сразу же забирали своих раненых, оттаскивали. Перегруппировывались и шли в штурм, забрасывали нас гранатами. У нас уже заканчивались боеприпасы, гранат практически не было. И в одно из таких затиший перед очередным накатом я вызвал огонь на себя. У меня начальник связи батальона – друг и сосед Слава, позывной «Луч». Я ему так и сказал: «Слав, у меня осталось боеприпасов полтора магазина. Сейчас они закончатся, и меня заберут в плен. Поэтому давай из всего, что у тебя есть, из всех стволов по моей позиции – открывайте огонь». Хотел ему сказать, чтобы он за моими девочками присмотрел, но не смог. Просто слова застряли в горле. И такая злость взяла!

Когда ко мне полетели уже новые гранаты, я решил, что буду делать. Я отпрыгивал, но мне всё равно посекло ноги… Укропы опять полезли – они решили, что меня убило, поэтому шли мимо меня, обстреливая моих пацанов. Когда я в упор расстрелял одного из них – это стало полной неожиданностью, и они соскочили вниз. Я бросил им вдогонку последнюю гранату. У меня осталось полмагазина патронов, и я принял решение, что надо прыгать с отвала вниз. Мы подхватили раненых, прыгнули вниз. Там лодочные гаражи плавно переходили в автомобильные. Мы оказали раненым первую помощь, все перевязались. Наша артиллерия открыла огонь в этот момент и чуть-чуть отсекли украинцев – те как раз вылезли на наши позиции и попали под огонь нашей артиллерии. Как только артиллерия стихла, они сразу выскочили наверх отвала и с гранатомёта начали обстреливать гаражи. Стреляли в крыши, больше наугад, потому что не видели, в каком конкретно гараже мы укрылись. По гаражам, помогая раненым, мы начали пытаться пробраться к своим. Но гаражи были разваленные, некоторые ходы были перекрыты. Нам было тяжело перетаскивать раненых, поэтому мы постоянно меняли маршрут. За нами постоянно шли их поисковые группы. «Азовцы» поняли, что мы все ранены, хотели нас там добить.

Через несколько часов мы вышли на край гаражей, до своих позиций, крайняя из которых была на лодочной станции, было 200-250 метров по песку. А сзади уже шли «азовцы», забрасывали нас гранатами. В гаражах у нас на каждого оставалось патронов максимум по магазину. Полноценного сопротивления мы оказать не могли. Поэтому я еще раз вышел по связи на Славу «Луча». Попросил пару дымовых мин, чтобы закрыть нас от домов на набережной, где сидел противник. И мы приготовились бежать по песку. Когда дым начал падать, мы уже побежали.

Это один из эпизодов городских боёв, но в моей памяти он отложился, в первую очередь, из-за своей неожиданности. Во-вторых, никому из нашего личного состава не приходилось десантироваться с плавсредства, с моря. В-третьих, не было времени на подготовку, взять с собой боеприпасы, какие-то ещё запасы. Но все 7 человек, которые со мной вышли – вернулись. Раненые, один тяжелораненый, но вернулись все. БОХровцы, конечно, погибли. Только один с нами вышел. И погибло 3 разведчика.

–  На тот момент были проблемы с координацией работы артиллерии… Изменилась ли ситуация к сегодняшнему дню?

– Опять же, я не могу говорить за все участки фронта. Могу говорить только о тех случаях, с которыми я сталкивался.

Очень много факторов влияет на работу нашей артиллерии. В том числе изношенные стволы, поэтому артиллеристов винить прямо во всём нельзя. Кроме того, есть моральная устарелость нашей артиллерии. Она была хороша для другой артиллерийской доктрины, скажем так, для массированного применения артиллерийских подразделений. И происходит всё оттого, что на длинных дистанциях мы делаем «лунный ландшафт» вокруг позиции противника с огромным расходом снарядов прежде, чем достигаем цели. То применение артиллерии, которое существует на текущий момент в СВО, не соответствует даже тем уставным требованиям, к которым она готовилась. Как-то критиковать артиллеристов, что они хуже стреляют, просто некорректно.

Естественно, если опытное артиллерийское подразделение с опытными боевыми расчётами, то мы работаем на доверии. Артиллерийские подразделения, которые постоянно учились стрелять на одних и тех же полигонах, сменив обстановку, на первоначальном этапе работают крайне неэффективно. А те артиллерийские подразделения, которые меняли обстановку, где артиллеристы стреляли на разных участках фронта – соответственно, работают лучше.

А координация артиллерии, естественно, оставляет желать лучшего. Потому что по времени зачастую есть зазор. И к тому времени, к которому штурмовая бригада ждёт артиллерийскую поддержку, артиллерия опаздывает. То же и по расходу боеприпасов.

То, что нашей артиллерии надо применять новые приёмы ведения боя – однозначно. Но есть и позитивная тенденция. Если корректировщик с беспилотником работает с одним и тем же артиллерийским подразделением в течение долгого времени, когда артиллерийское подразделение не перебрасывается из района в район, работает в одном районе с одним направлением, то его эффективность увеличивается в разы.

–  Сегодня Вы – герой комикса. Как Вы относитесь к тому, что Ваша боевая работа становится частью культуры? Узнаёте ли себя в описываемых событиях?

– То, что я стал героем комиксов – большая неожиданность для меня. Не скрою, приятная неожиданность. Вообще, когда о тебе пишут в книгах, значит, ты что-то всё-таки сделал нужное. То, что это становится частью какой-то культуры – моя работа, работа моих боевых товарищей – это часть патриотического воспитания, я считаю. В патриотическом воспитании не всё должность быть про «ура», празднично, под фанфары. Должны описываться и тяготы, и плохое, и хорошее. Правда не должна быть медовой, ни в коем случае. Это только вызывает отторжение. И во главе угла должны стоять, разумеется, люди. Это должно быть частью воспитания молодёжи.

Воспитание молодёжи в патриотическом русле, с любовью к Родине должно давать больше, чем обязательства. Это должно вызывать желание служить Родине. Тогда у нас не будет таких тяжёлых испытаний. А если и придётся опять пройти какой-то сложный период, то это будет воспринято всеми одинаково, не противоречиво. Важность – в единстве, во мнениях, в действиях. Когда общество раскалывается по любому вопросу, с этим обществом противник сделает всё, что угодно, то, что ему необходимо на текущий момент. Так что выступать в роли объекта для воспитания и подражания это хорошо, но при этом – большая ответственность.

–  Что для Вас означает понятие «братство» на передовой?

– Прежде всего, надо разделить два понятия: братство и субординация. Братство существует для того, чтобы в едином порыве, в одном направлении выполнять одну задачу. Если же кто-то пользуется братством, хорошими дружескими отношениями для того, чтобы преследовать какие-то свои, личные цели – это не братство, совершенно по-другому называется.

Для меня братство независимо от званий, должностей. Есть твой собрат – солдат. Он такой же солдат, как и ты, раз вы вдвоём на передовой. Соответственно, у него есть свои обязанности, у тебя есть свои обязанности. И вот этот братство существует для того, чтобы ты всячески сопровождал, помогал выполнению его обязанностей, а он – твоих обязанностей. Тогда в этом братстве и будет коваться результат.

–  Чувствуется ли разница в подходе, в задачах между спецназом и, скажем, мотострелками или «мобиками»?

– Безусловно. Разница в подходе, в воспитании спецназа в корне отличается.

Во-первых, есть неписаное правило: спецназ сам выбирает поле боя. Мотострелку поле боя могут навязать. И он к этому готов. Мотострелковое подразделение по своей огневой мощи всегда сильнее группы спецназа. Но у спецназа есть такое оружие, как внезапность. Чем правильнее группа использует этот фактор внезапности, тем вероятнее успех выполнения задачи.

Что касается одиночной подготовки мотострелка, спецназовца, «мобика» – конечно, спецназовец – это специалист. Специалист во многих областях. Он не только стрелок, но и сапёр, связист, медик, и всё это на высоком уровне. Изначально спецназовца готовят для ведения боевых действий в автономном режиме. Соответственно, тебе никто ничего не принесёт, не поможет, в больницу не оттащит. И, если при выполнении задачи за ЛБС группа спецназа сталкивается с противником, то никакой запас боеприпасов, который они с собой взяли, не поможет им одержать победу. Только индивидуальная выучка и боевая слаженность. И то – скорее не победу, а возможность выжить. В этом большая разница.

–  Насколько важна физическая подготовка и насколько — «холодная голова»?

– Есть такая поговорка: «Разведчик должен стрелять, как ковбой, и бегать, как его лошадь». Это так 100%. И без физической подготовки это невозможно. Физическая подготовка – прежде всего тот груз, который ты на себе несёшь, и то расстояние, на которое ты его отнесёшь. Соответственно, чем больше ты с собой возьмёшь, тем больше у тебя вариантов выжить. Чем ты будешь мобильнее, быстрее, выносливее, тем больше вариантов у тебя выжить. А «холодная голова», умение не поддаваться эмоциям, тем более негативным, которые тебя толкают на глупые, необдуманные поступки –безусловно, в любом деле важный фактор. А на войне особенно важны холодный расчёт, отсутствие эмоций. И любое чувство ты должен взять под контроль, будь то страх или ярость. А это можно делать только с «холодной головой». Это путь и к победе, и к выживанию.

–  Ваша группа эвакуировала семью с ранеными детьми в Мариуполе. Расскажите, как Вы оказались в том месте и в то время?

– Мы выполняли разведывательную задачу в Мариуполе. И по ходу дела взяли с собой военкора Семёна Пегова, чтобы он посмотрел, как работает группа спецназа в боевой обстановке. Мы шли выслеживать снайпера, который стрелял как по гражданским, так и по нашим подразделениям. Это было на бульваре Меотиды. Мы увидели гражданских со стороны домов, в которых сидели украинские военные, и откуда вёлся огонь. Какие-то гражданские везли в тележке из супермаркета пожилую женщину. Издалека было плохо видно, но Семён это рассмотрел и на эмоциях, без подготовки, побежал туда, к ним. Соответственно, я и один мой боец побежали за ним – не могли же мы его бросить. Он не ориентировался в том районе, в обстановке, не понимал, куда бежит. Мы понимали, но куда уже было останавливать! Мы направились за гражданскими. Когда подбежали, оценили обстановку – надо было срочно хватать пожилую женщину, которую девушка толкала в той тележке перед собой, и ещё одну девочку, которая с трудом передвигалась, опираясь на какую-то часть от двери. У неё были перевязаны ноги, поэтому мы подхватили эту девочку (ей лет 12 было), эту женщину и бабушку, покатили их назад.

Я очень переживал, что, если украинцы откроют огонь – чтобы и гражданских, и Семёна Пегова не зацепили… Война – это наша работа, но не их! Не было бы никаких оправданий, если бы кто-то из них погиб, поэтому старались как-то прикрыть их от возможного огня. Но либо украинцы не увидели нас, либо просто просмотрели этот момент, но мы быстренько дотащили их до укрытия. Там я оказал помощь, перевязал ноги.

По словам девочки, украинцы стреляли рядом с ногами, фрагменты пуль попали ей в ноги, пробили насквозь мягкие ткани. Кости же были целы. Поэтому мы поменяли повязки, переложили бинты и уже Семён с оператором побежали туда, где есть связь, чтобы на машине забрать женщин. Это было сделано больше на эмоциях, без трезвого расчёта, без плана. Просто побежали – забрали – приволокли. О том, что спасли гражданских, семью… Мы для того и начали специальную военную операцию, чтобы спасти людей от этого режима. Естественно, эта специальная военная операция разбилась на такие фрагменты, которые где-то явно, где-то, может быть, менее явно превращались в спасение гражданских.

Моё подразделение однажды полностью проводило человек 20 гражданских беженцев из Мариуполя – они переходили улицу, которую всегда полностью простреливал снайпер, и нам пришлось выстроиться так, чтобы прикрывать гражданских собой. Вот этот момент я очень ярко помню. Мы потом с солдатами обсуждали этот момент. Было страшно. Потому что ты шёл неспеша, гражданские ведь не могут быстро идти, бежать, и ты ощущал себя мишенью. Таких историй – не скажу, что тысячи, но очень много. Историй, когда в боевых действиях, в городе между тобой и противником возникает гражданский, и, естественно, он надеется, что ты его защитишь, спасёшь. В этом и есть суть специальной военной операции, войны за своё население – спасать, выводить. Иначе для чего мы?

–  Украинские снайперы стреляли по детям и их бабушке. Как Вы объясняете это явление самому себе? И как удалось организовать эвакуацию под огнем?

– Знаете, ещё задолго до начала СВО, когда мы часто туда ездили, для нас приоткрылась страшная тайна. Богатые люди с Запада платили деньги и приезжали сюда, как на сафари, пострелять по живым людям. Националистическая запрещенная в РФ организация «Азов» предоставляла такие услуги: брали по несколько тысяч долларов и «выездные» снайперы получали кайф от того, что стреляли в людей. Для них не имело значения – бабушка это, ребёнок или мужчина. Это была просто мишень, развлечение.

С началом спецоперации это сражение проявилось особенно остро. Если на первых этапах мы имели дело с идейными националистами, то со временем, в ходе мобилизации, в их рядах оказалось много насильно согнанных людей, отловленных по разным углам Украины. Но многие батальоны, в том числе и «Азов», были изначально идейными, и мы это помним. Снайперы из их числа просто стреляли по людям.

Особенно отчётливо это было видно в Мариуполе. «Азов» сидел там, как в мешке, им некуда было деваться, поэтому их преступления были видны воочию. Там, в Мариуполе, мы видели страшную сцену: на площадке, в проходе между домами, лежало несколько убитых мужчин с пятилитровыми пустыми баклажками. Они шли просто набирать воду. Снайпер стрелял в первого – он падал. Проходило немного времени, шёл другой – и снайпер расстреливал его в том же месте. В итоге там лежало около семи человек, в одном месте.

Все это лишний раз подтверждает, что спецоперация началась правильно. То, как она продолжается и чем закончится – это отдельный разговор, но то, что её начало было правильным и необходимым – для меня не вызывает сомнений.

–  Удалось ли потом узнать, как сложилась судьба этой семьи?

– Нет, после этого ни бабушку, ни девочек этих я не встречал. Но очень часто встречал тех людей, которых мы выводили из-под огня. Позже встречал, когда они уже прошли наши блокпосты, фильтры. Мы пересекались либо в Новоазовске, либо в Безыменном. Это были действительно тёплые встречи, и очень трогало, когда нас замечали и кричали: «А это наши мальчики! Это же они нас выводили!». Это, наверное, самая большая благодарность. Даже помню одну девушку, которую я постоянно прикрывал и говорил: «Я не могу взять ваш чемодан, извините! Потому что, не дай Бог, меня снимут укропы на видео, как я тащу гражданский чемодан! Потом не объяснишь никому, что ты помогал! Скажут – мародёр или ещё что-то!». Но в каких-то моментах поддерживал её, подсаживал, давал руку, переводил. И когда встретились в Новоазовске, она говорила: «А дальше вы меня будете провожать или бросите здесь? Если уж спасли, то и дальше!..». Это очень и очень растрогало. Я помню такие моменты.

–  Говорят, что на войне дети взрослеют быстро. Видите ли Вы разницу между «детьми войны» и обычными мирными ребятишками?

– Да, это огромная разница. Просто огромная. У меня есть возможность сравнить детей из районов России, где войны никогда не было, они не знают, что это такое – и детей из районов Донбасса, своих детей даже. Это дети, которые знают цену жизни. Которые знают, что в жизни есть смертельная опасность. Это дети, которые знают, что в жизни есть реальная смерть.

Маленький такой момент. Гулял с дочкой, ей 8 лет. Отфутболил пустую банку из-под «Кока-колы» к мусорнику, а она мне: «Папа! Ты что, не знаешь, что нельзя такие банки трогать! Они же могут взорваться!». И меня как водой окатило – у меня дочка об этом думает! Так просто не должно быть.

–  Какова Ваша главная мотивация участия в этой войне? И что для Вас – окончание СВО?

– Главная мотивация в этой войне для меня – достичь такого мира, когда моим детям, нашим детям вообще можно будет смотреть без опасений в перспективу будущего. Когда я точно знаю, что впереди их не ждёт война, что они будут воспитываться в традиционных ценностях, им не будут прививать аморальные принципы вроде бесполости, самоидентификации с собачкой, с кошечкой, с деревом. Когда ценность семьи будет традиционной. И из этого всего вырастут те традиционные понятия, в которых я воспитывался своими родителями – любовь, дружба, ответственность, любовь к своей Родине, желание познавать свою Родину, восхищать и восхищаться своей страной. Показывать её с такой стороны, чтобы её признавали и другие люди, из других стран. Окончание СВО для меня – устранение всех тех проблем, которые СВО подняла в нашем обществе, в нашей стране.

Я хочу, чтобы моя страна была правовая не только на словах. Чтобы в моей стране работал закон, а не «телефонное право». Вот это для меня и есть настоящее окончание СВО.

–  Какая эмоция сильнее: страх или злость?

– Это один из самых сложных вопросов. Страх. Страх, если ты его не контролируешь, превращается в ужас, в панику, полностью овладевает тобой, мешает делать что угодно. Но без страха тоже нельзя! Страх – это твой предохранитель, которого ты должен слушаться, но при этом подчинять себе. И во время боевых действий без страха люди гибнут. Но и поддавшись страху люди могут погибнуть. Поэтому это тонкий-тонкий баланс.

А злость мешает всегда – и в повседневной жизни, и на войне, и во время боевых действий. Злость… На кого злиться?

–  Как Вы думаете, понесут ли наказание те, кто все эти годы отдаёт приказы стрелять по мирным жителям? По детям, старикам…

– Я просто уверен в этом, на 100%. Даже если эти люди скроются, спрячутся, они должны понимать: сколько бы они ни жили, их всё равно настигнет наказание. Тогда эта жизнь превратится у них в ад на земле. Мы знаем примеры – после Второй Мировой войны сколько военных преступников долгие годы выслеживали и выслеживают, и уже в глубокой старости находят, обличают и наказывают. Уверен, одним из результатов СВО должно быть бессрочное преследование таких преступников.

–  Есть ли у Вас негласный кодекс чести? Что никогда нельзя делать даже на войне?

– По моему мнению, на войне нельзя пытать пленных. Ни в коем случае. Если человек сдался в плен, если он уже в твоей власти, то никакое насилие, пытки, лишение чего бы то ни было недопустимы. Он уже отдался в твою власть, и этим нельзя злоупотреблять ни в каком случае. По двум причинам.

Первая: естественно, гуманность.

Вторая: это покажет остальным солдатам противника, когда до них это дойдёт, что этой армии можно и нужно сдаваться в плен.

–  Перейдем к быту. Ничто не остановит военного от похода в магазин камуфляжа, а если рядом рыболовный… Жене действительно приходится строго контролировать бюджет или это байка для своих?

– Конечно, это байка для своих! Если между мужем и женой существует любовь и доверие, никто не будет контролировать ничей бюджет. Подобные ограничения или замечания всегда будут носить шутейный характер. Всегда это семейная шутка. У каждого есть в семье свои страсти, увлечения. Во многих семьях жены прекрасно понимают, что военная экипировка нужна не для развлечения, а для того, чтобы любимый человек комфортно нёс службу, берёг своё здоровье и выживал. А рыбалка – это психическое здоровье. Если она есть – значит, на рыбалке должно быть комфортно для душевного спокойствия. Поэтому это больше байка. Никто никого никогда не ограничивает.

–  Насколько важен юмор и самоирония на передовой?

– Да не только на передовой! В любом тяжёлом деле юмор, самоирония необходимы для того, чтобы эмоционально разгрузиться, снять напряжение, чтобы было над чем посмеяться, пошутить. Это раз. Второе: юмор и взаимные шутки немножко стирают вот это напряжение во взаимоотношениях людей, которые подвергаются сложностям, терпят какие-то лишения. Это своего рода такой эмоциональный предохранитель, через который можно выпустить пар. Это очень важно.

–  Как обстоят дела со снабжением? Есть ли у Вас любимое блюдо, которое готовите в полевых условиях?

– Безусловно, полевое блюдо, которое мы готовим в полевых условиях, и все бойцы мои это знают, для этого выделяется специально и время, и средства – это плов. Плов, естественно, готовится в казане. Полевой плов у разведчика –вкуснейшее блюдо. Особенно если там используется мясо, которое подстрелили где-нибудь тут же.

– Сон — роскошь на войне. Сколько часов удается спать и как удается высыпаться за короткое время?

– Сон – отдельная тема на войне. Во-первых, сна никогда не бывает вдоволь. Времени на сон у тебя очень мало, поэтому надо максимально высыпаться. Для этого нужны максимально комфортные условия. Конечно, спать приходится в разных местах, в разных ситуациях. Было такое, что приходилось спать, буквально подвешивая себя на крюк на стене, за петлю бронежилета. Лежать было нельзя, а спать – надо. Была такая задача. Очень неудобно – но надо.

Во-вторых, время, выделенное тебе на сон, надо тратить только на сон. И первостепенная задача командира – заставлять солдата спать во время, выделенное на сон. Не заниматься чем-то там тем, чем он решил, мол, потом выспится. Нет. Выделили время на сон – надо спать.

 Ну и выспаться на войне, на свежем воздухе – это лучше всего. Когда-то давно я посчитал, что, если я буду спать 8 часов в сутки, то просплю треть жизни! Это, наверное, классе в 9 было. И с тех пор я выработал у себя привычку спать не больше 6 часов в сутки. Если получается меньше – меньше. Но сон – это твои силы. И пренебрегать им никогда нельзя. Его никогда не хватает.

– Вы говорили, что после войны хотите заняться военной журналистикой. Продвигаетесь в эту сторону?

– Да, я в процессе получения образования журналиста, эта тема мне близка – военная журналистика. Я люблю армию, несмотря на все её шероховатости. Военная журналистика – не только журналистика о войне. Это и об армии, о воспитании армии, и о выявлении недостатков в армии для того, чтобы эти недостатки исправлять. Чтобы в грядущих военных конфликтах они не всплывали уже во время конфликта.

Вторая задача – освещение боевых действий. Это и рассказ о жизни в районах ведения боевых действий, там же тоже есть жизнь! И обязанность показывать лица войны, её характер. Это правильно – показать драматизм самого момента войны, в самой пиковой её точке – ни до, ни после того, как боевые действия прошли, а именно в непосредственное их время. И то, как её переживают солдаты, гражданские. Даже животные! Необходимо показывать лицо войны людям, чтобы у них было меньше желания войну разжигать и в войне участвовать. Считаю, что это тоже задача военной журналистики.

Тема войны и армии мне близка. Я постоянно обогащаюсь информацией на этот счёт, учусь. Много общаюсь и с молодыми журналистами, и со студентами. В наш период времени это очень актуальная тема. Тем более, с изменением характера боевых действий и военная журналистика тоже изменила свой вид.

–  Если не журналистика, то чем бы Вы хотели заниматься в мирной жизни? Видите ли себя на «гражданке»?

– Если не журналистика, я бы с удовольствием занимался проблемами экологии. Своим детям я хочу отдать страну с той природой, с той экологией, в которой родился когда-то я, в Советском Союзе. Без мутантов, без химий, примесей. Чистую страну, с чистой экологией, которую заслужили все граждане такой большой, огромной, зелёной России.

–  Есть ли у Вас мечта, не связанная с войной? Самая простая и человеческая?

– У меня есть мечта – путешествовать по России. Всё-таки посмотреть на эту огромную страну, за которую мы воюем, за которую мои товарищи отдали жизнь. Посмотреть не в телевизоре, а воочию. Объехать её с севера на юг, с запада на восток. Посмотреть самые интереснейшие места и просто насладиться ими – считаю, это будет в награду за всё то, что мы сделали для России. Это у меня мечта.

– Как Вы думаете, что будет с Донбассом через 10 лет? И с Россией в целом?

– Донбасс будет цвести. На его территории ещё до возникновения городов и посёлков всегда сходилась Азия и Европа в каких-то спорных моментах. В диком поле всегда были какие-то конфликты. Но тем не менее природа, всё всегда жило. После того, как там обнаружились полезные ископаемые, начали их разрабатывать, он превратился в индустриальный центр и снова пережил несколько тяжёлых моментов. Это и гражданская война, и Великая Отечественная война. Но он снова и снова оживал. И самое главное там – люди, которые этот край всячески оживляют.

–  Что для Вас Победа? В чём она выражается лично для Вас?

– Победа для меня лично… Даже тяжело сказать. Наверное, это свобода выбора. Свобода выбора, что мне делать, куда мне ехать. Это свобода выбора для моих детей. Победа – это очищение от всех язв в организме нашей страны, нашего государства. Когда это произойдёт или станет происходить… Естественно, это процесс, который никогда не остановится так, чтобы мы могли сказать: «Мы всё исправили, давайте жить дальше!». Победа – это когда люди перестанут бояться неизвестности. Для меня лично так она и выражается, наверное.

–  Что бы Вы пожелали всем гражданам России сегодня? Особенно, конечно, всем так или иначе причастным к боевым действиям.

– Я давно знаю, что им пожелать. Я бы пожелал им силы духа. Пожелал бы слабым людям перестать ныть, а смотреть на сильных, равняться на них. Потому что нытьём своим вы ничего не исправите. Вы только забираете силы у сильных. Лучше помогайте сильным! А сильные знают, как всё исправить. Помогайте им исправлять, достигать победы, и не отнимайте нытьём, вытьём, своим недовольством у них силы. Вот это пожелание я давно бы хотел озвучить многим.

– Чтобы вы изменили в нашей армии?

— Одно-единственное, чтобы как-то увеличить её боеспособность. Это ввести «сухой закон». Абсолютный «сухой закон», от самого верха до самого низа, с самыми суровыми последствиями. У нас на глазах был яркий пример боеспособности подразделения с абсолютным «сухим законом». Это ЧВК «Вагнер». Они не преподавали никакой сверхъестественной боевой тактики, просто приноровлялись к той боевой среде, в которой находились. Они не были сверхчеловеками. Это были такие же бойцы, как и в армии. Но у них напрочь было искоренено употребление всех запрещённых веществ! Алкоголь, наркотические вещества – всё это жёстко каралось. И у людей не было времени заниматься глупостями, они не тратили на это силы. Это мечты, конечно, но если в нашей армии ввести этот «сухой закон», то у нас будет самая великая армия, во все времена. Но для этого нужна железная воля.

Мария Коледа

Дмитрий Селезнев: «Распространение FPV изменило стандарты военной журналистики»