Комракова Вероника, позывной «Ясыть»: «Делаю то, что могу, там, где я есть, с тем, что имею»

Мы поговорили с Вероникой Комраковой, известной под позывным «Ясыть» – тактическим медиком, ветераном боевых действий, участницей трёх контрактов в зоне СВО, а также жрицей Перуна и матерью, воспитывающей дочь. Бывший технический переводчик с английского и итальянского, тренер по фитнесу, Вероника радикально сменила жизнь, когда началась война: сначала ездила волонтёром, после – подписала контракт на СВО. «Ясыть» стала начальником медицинской службы штурмового отряда, работала на пункте стабилизации с тяжёлыми ранеными и погибшими. В интервью Anna News «Ясыть» рассказала, почему нужно знать и изучать тактическую медицину, из-за чего 3D-турникеты убивают, как сочетается война с языческими обрядами и почему в её понимании «Русский мир» – это свобода веры и традиционные ценности, а Родина не имеет границ. Её девиз: «Делаю то, что могу, там, где я есть, с тем, что имею». И это образ жизни человека, для которого честь выше смерти.

— Добрый день, Вероника. Расскажите о рождении позывного «Ясыть»? Это как птица — неясыть?

— Когда я принимала языческое имя, выбрала «Ясыть», чтобы притянуть в свою жизнь насыщенность, сделать её полной. И действительно — получилось так. Она стала очень сильно насыщенной событиями, эмоциями, людьми. Пустой я её точно не могу назвать. И когда нужно было выбрать позывной, я поняла – а зачем мне выбирать, если у меня уже есть моё имя? Оно и стало моим позывным.

— Вы – технический переводчик с 8-летним стажем. Два языка – английский и итальянский. Сейчас же Вы переводите бойцов из состояния «критический» в «стабильный». Как Вы приняли решение так сменить свой род деятельности?

— Да, я была техническим переводчиком. Был ещё небольшой промежуток между переводчиком и войной – я была тренером. То есть, в принципе, смена рода деятельности кардинально мне свойственна. Как 8 лет проработала техническим переводчиком, так потом — 8 лет тренером в тренажёрном зале. Вообще, когда я чувствую, что где-то себя исчерпала, хотя прекрасно понимаю, что в любой профессии можно очень долго развиваться, но нужно тогда уходить на другой уровень профессии — этого я уже не хочу. Как в переводчестве, так и в тренерстве. Возможно, в тренерстве я бы осталась, если бы не ушла на войну, ведь там было ещё куда расти, очень и очень много. Просто на мой век пришлась война.

— У Вас есть дочь, которую Вы воспитываете одна. Чему должны научить Вашу дочь три Ваших контракта? Что мама не принадлежит только лишь семье и общее важнее частного? Или чему-то ещё?

— Да, мама не принадлежит только семье. Да, общее важнее частного. И то, что нужно выбирать себя и свой путь. Этому не только три моих контракта должны её научить. Это в принципе то, что я пытаюсь ей передать своим примером.

— Как отреагировала Ваша мама, когда узнала о Вашем решении поехать на СВО?

— Как может отреагировать нормальная мать на решение поехать на войну? Конечно, она запричитала, была против. Но я объяснила ей свою позицию, и она её приняла. Если бы она сразу меня провожала – наверное, мне было бы непонятно, почему мама так себя ведёт. Она сказала мне, что если бы она была в моём возрасте, то тоже бы поехала. И я в это верю.

— Почему именно в ковид, когда все сидели по домам и боялись неизвестного вируса, Вы пошли учиться в медицинский?

— Это был не совсем медицинский. Эти были курсы младшей медицинский сестры по уходу за больными. Я посчитала, что это – необходимость. Всегда тяготела к медицине, всю свою жизнь, с самого детства. Просто у меня не сложилось в жизни – пойти на медицинский. Так сложились мои обстоятельства, что эту свою мечту – связать свою жизнь с медициной, хоть где-то с ней пересечься – получилось только на войне.

— «Моя хата не с краю». Эта фраза – из детства, из семьи, из фильмов о войне?

— Так было всегда. Так жили и такой пример подали мне мои родители – никогда не проходить мимо. Я в принципе с этим выросла и даже не представляю себе, как моя хата может оказаться с краю.

— Вы несколько раз ездили волонтёром на своей машине. Расскажите об этом опыте.

— Да, несколько раз ездила на своей машине. У меня есть принцип – делаю то, что могу, там, где я есть, с тем, что имею. Эту машину мне когда-то подарила сестра с напутствием: «Пусть она служит тебе и людям». Так и происходит. Эта машина всё время служит мне и людям, во всём. Она уже очень много всего сделала. Я ведь не только волонтёром ездила на этой машине, но и на все свои три контракта. Чего она у меня только не повидала…

В принципе, в одну из своих поездок волонтёром я и поняла, что мне нужно пойти изучать тактическую медицину. Я проехала 2023 году, ещё до того, как наши войска взяли Авдеевку, в полутора километрах от непосредственно линии боевого соприкосновения. Тогда ещё, на мою удачу, не было дронов-камикадзе, а были только «Мавики» со сбросами. За мной увязался «Мавик» и сбросил, но там только вторичка попала, не достал. Но в тот момент я, во-первых, новую молитву придумала – за это время, пока пыталась очень быстро уехать от этого места, и во-вторых, поняла, что тактмед мне нужно изучать. У меня была с собой аптечка, но особо пользоваться я ей не умела, и лежала она у меня вообще в багажнике. Тогда и осознала, что к каждому выезду, даже волонтёрскому, нужно очень сильно готовиться.

— Для Вас эта война – «про традиционные ценности»? Но традиционные ценности славян – это вече, свобода, отсутствие государства в том виде, в каком оно есть сейчас. Или же всё дело не в государстве, а в самой стране, в земле?

— Каверзный вопрос, конечно. Я воюю за свою Родину. За свою землю, за свой народ. Сейчас мы живём в этом государстве, и я воюю, в том числе, за это государство. Не могу сказать, что оно уничтожило мою веру. Нашу веру ничто не может уничтожить. Это никак не противоречит моим ценностям – воевать за Родину. Даже наоборот.

— «Кобра Тактикал». Минус 28 вечером, минус 25 днём. Вы не ушли, не бросили. Инструктор гонял «и в хвост, и в гриву». В какой момент Вы подумали: «Если я это выдержу, я выдержу войну»?

— На самом деле, никогда не перестану их благодарить за то, что они когда-то взяли меня на обучение. Действительно, первые мои знания, первые навыки они мне дали. Да, действительно гоняли и было тяжело, но я понимала, что, как говорят, «пот экономит кровь». Я в это верила и занималась. Не думала, что, если это выдержу, то выдержу войну. Просто думала, что у меня есть дисциплина и это просто то, что нужно делать. Если я сейчас здесь не смогу это пройти – то там-то как буду? Ведь условия, в которых окажусь там, могут оказаться намного хуже, чем просто на тренировке. И как, не выдержать? Что может помешать? Сдаваться – вообще не в моих правилах.

—  Спорт и фитнес готовят тело к таким испытаниям?

— Как можно быть готовым к боевой обстановке? Во-первых, я занималась по системе кросс-фита, когда ты должен быть готов к любой тренировке. Это тоже помогло, на самом деле. Во-вторых, ты всё равно никогда не будешь достаточно готов. Всегда может произойти что-то, к чему ты не готовился и нужно на это как-то реагировать. Невозможно взять и подготовиться полностью, ко всему. Мне кажется, даже спецы этого не могут. Поэтому даже сейчас, пройдя 3 контракта, я не могу сказать, что полностью готова к боевой обстановке. Невозможно столько всего знать, чтобы быть ко всему готовым. Но это не значит, что мы не будем приобретать новый опыт, знания, навыки.

— Насколько на практике всё оказалось иначе?

— На практике всё оказалось абсолютно иначе. Причём, самая большая практика у меня была во втором контракте на пункте стабилизации, там, где уже был больший поток раненых и больше плечо эвакуации, там, где можно было реально поработать с какими-то хорошими случаями. Даже с погибшими бойцами нужно как-то работать дальше. На практике оказалось всё сложнее, и навыки пришлось нарабатывать – по большей части, на втором контракте. Хотя на первом у меня карьера скаканула – я была начальником медицинской службы отряда, но такой практики, как я получила на втором контракте, на первом не было. Может, из-за того, что были совершенно другие условия работы. Может, командиры были другие. И организация работы была совершенно иной. Вообще, все три контракта я провела в трёх разных местах, разных отрядах. Везде организация была абсолютно разная. Соответственно, везде из-за этого работа была абсолютно разная.

—  Ратибор. Единоверец. Он вышел на Вас как на язычницу. Это вас боги свели?

— Нас свёл Роман Шиженский – религиовед, автор книги «Третья сила, язычники на СВО». Он мне написал и сказал, что есть люди, которые интересуются языческим жрецом, спросил, можно ли им со мной связаться. Я тогда не понимала, в чём состоит вопрос. Думала, что нужно куда-то приехать, может, обряд провести ребятам, ещё что-то. Я никак не могла подозревать, что меня позовут на контракт. С момента начала СВО я знала, что поеду туда, но не понимала, каким образом это произойдёт, чем я могу быть там полезна. Ратибор был тем человеком, через которого всё произошло. Да, наверное, это всё равно по воле богов происходит. Так пишется судьба, так была написана моя судьба, и произошло это, в том числе, благодаря Ратибору.

—  Командир бригады «Святого Георгия» «не жаловал женщин». Однако Вы прошли собеседование. Как Вы смогли его убедить принять Вас?

— Да, действительно, Александр Юрьевич Бородай не жаловал женщин. Они хотели взять на службу мужчину, а приехала я. Но Ратибор говорит: «Всё равно приезжай! Сейчас я вас с командором познакомлю, там будем решать!». Я приехала. Это было не очень обычное собеседование, но мы с Александром Юрьевичем всё равно договорились. Он, правда, спросил: «А как я тебя «заведу»? Как кого? Кем ты у нас будешь? У нас нет в штате должности жрицы!». Я говорю: «Смотрите, у меня есть сертификат младшей медицинской сестры, я обучаюсь на курсах тактической медицины и могу быть медиком. Это подходит?». Он сказал: «Это – подходит!» — и таким образом я попала на свой первый контракт.

Как смогла убедить принять меня? Не знаю, наверное, настойчивостью. Я ему объяснила, что приехала работать, работы не боюсь, могу пойти «на передок», если нужно. В первый же день он сказал: «Давай, выдвигайся с нами на штурм» — и в первый же день я была готова с ними выдвинуться, просто не сложилось. Всё-таки я же была не законтрактована, никто бы меня не пустил на линию боевого соприкосновения. Может быть, мой напор, может быть, ещё что-то повлияло. Не знаю. Но так получилось, что — «зашла». К моменту, когда я «зашла» в бригаду, Ратибор из бригады вышел, соответственно, тот функционал, для которого меня звали, для них стал не актуальным. И я осталась просто медиком. Всё равно всё по воле богов происходит, и это тоже.

—  Чувствовали ли Вы себя «экспонатом» среди мужчин? Много ли было проявлений сексизма?

— Нет, не могу, так сказать. Ещё с первой командировки, на первой учебке, я показывала результаты обучения тактике. Инструктора замечали физическую подготовку и выносливость, дисциплину, то, что я слышала и выполняла те действия, которые от меня требовались. Я довольно-таки обучаема, с оружием справлялась неплохо, со стрельбой. Поэтому сказать, что была «экспонатом», девочкой, хлопающей ресничками и просто бегающей по территории – нет.

Проявления сексизма – конечно, они были, были всегда. Наверное, это неизбежно. Тут важен только момент, как ты себя поставишь – будешь ли вестись на эти провокации, либо станешь сестро-братом, скажем так. До сих пор парни звонят мне и говорят: «Привет, брат! Как дела?». Соответственно, я стала для них равной.

—  Расскажите о том, как Вы стали начальником медслужбы штурмового отряда.

— Это очень интересный момент. Я была в медицинской службе бригады, и тут меня наш начмед просит, чтобы я съездила в отряд, потому что у нас не осталось медиков – все разъехались, в отпусках, и нужно, чтобы кто-то прикрыл. Я сначала не хотела ехать, чувствовала, что это будто какая-то ссылка. Спрашиваю: «Только ты меня заберёшь обратно?». Говорит: «Да, конечно, на недельку съезди только!». Я поехала. Когда приехала в отряд, просто чуть с ума не сошла от того, что там творится. В процедурке всё завалено медикаментами, какой-то мусор валяется, грязища везде, антисанитария – полный бардак. Я закатала рукава и просто начала работать. За четыре дня привела всё в порядок и приступила к документам. Когда приехал командир отряда, он меня позвал и говорит: «Я тебя прошу, останься у нас начмедом». Я говорю: «Вы что, издеваетесь? У меня и специального образования нет, и опыт небольшой – я всего два месяца на войне! Как все это буду делать?». Они говорят: «Ничего страшного, до тебя здесь ещё хуже справлялись даже те, у кого есть образование. Поэтому ничего не бойся, мы поможем, если что. Просто то, что ты делаешь – пожалуйста, делай. Ты делаешь это ответственно». Мой начмед не хотел меня отдавать, но они договорились с комбатом. Комбат отдал ему пистолет, а начмед отдал комбату меня. Так меня «продали» за пистолет. Шучу, конечно. Это была для меня хорошая возможность, хороший опыт. В итоге четыре месяца я отработала начальником медицинской службы.

—  В Вашем понимании, начальник — это тот, кто приказывает, или тот, кто берёт на себя ответственность за души?

— Приказывать все могут. Тут же важно – как ты распределяешь задачи. Конечно, тот, кто берёт на себя ответственность – идёт вместе, рядом и впереди. Поэтому мне было страшно именно это – смогу ли я потянуть, взять на себя ответственность. Но, как мне сказал комбат: «Ты посмотри, те, кто были до тебя, они взяли на себя ответственность, не справились и даже не парились об этом. Если ты начинаешь об этом переживать – это уже хороший признак. Значит, скорее всего, ты будешь ответственной и справишься». Да, действительно, быть начальником – это большая ответственность. Это не про какие-то привилегии. Это про то, что нужно очень много пахать.

—  Какой самый вредный миф о тактмеде Вы выбиваете из головы новичков?

— Наверное, один из самых вредных мифов о тактмеде – протокол «ЖОПА». Есть некоторые индивидуумы, которые его культивируют и передают в массы. Это не протокол даже, просто полная фигня – это, во-первых. Во-вторых, многие почему-то думают, что не нужно брать с собой аптечку, не нужно тренироваться в тактической медицине. Видимо, думают, что их это не коснется. И очень часто оказываются не правы.

На самом деле, мифов в тактмеде очень много.

—  Расскажите о проблеме 3D-турникетов?

— Они не состоятельны. Всё должно быть хорошо продумано и протестировано, и оно не должно в критический момент сломаться и подвести бойца. Это медицинское изделие, которое должно проходить этапы проверки. Те, кто печатают на 3D принтере, не могут учитывать очень многих нюансов. Да и тот пластик, которым они пользуются, эти воротки – они ломаются. А те же внутренние стропы – у них нет тех технических характеристик, которые должны быть у нормального турникета, который должен отработать. То есть, даже для тренировки он — не очень. На нём можно только показывать, как не надо и не должно быть сделано.

—  Что было самым тяжёлым физически не на полигоне, а на войне? А морально?

— Физически сложно таскать тяжёлое, когда ты ещё весь в обмундировании. Морально – я даже не знаю. Ко всему привыкаешь. Наверное, самое тяжёлое – воевать со своими, воевать с непониманием, когда ты понимаешь, что можешь сделать гораздо больше, а сталкиваешься с каким-то безразличием командования или с абсолютно преступными приказами. Вот эти моменты – они тяжелые, морально. Когда ты понимаешь, что не в силах что-то сделать. Знаешь, как можно изменить ситуацию, но не можешь противостоять, потому что над тобой есть начальники, которые не понимают.

—  Вы писали про «Роту Перуна» и присягу. Расскажите, пожалуйста, нашим читателям об этом подробнее.

— «Рота Перуна» – древний обычай, клятва Перуну, клятва родной земле, называлась она – «рота». Ты клянёшься быть верным и защищать землю. В принципе, в присяге всё то же самое. Они чем-то похожи, только присяга – это клятва на верность в светском государстве, а рота Перуну и родине-земле – то, что было раньше в языческом обществе.

—  Есть ли обряд, который Вы проводили на войне? Не на Калужском капище, а там, за лентой, под миномётным обстрелом?

— Да, я проводила обряды на войне. Не могу сказать, что под миномётным обстрелом. Под миномётным обстрелом я бы не стала проводить обряд – это было бы верхом глупости. Под миномётным обстрелом можно только прятаться от него. Всё должно быть максимально безопасным. Наша безопасность – это одно из условий, при котором ты в принципе совершаешь какие-то действия на войне. На линии боевого соприкосновения – да, проводила, и не один раз. Это всё происходило в укрытии, потому что обряд предполагает, что в любой момент будет зажигаться огонь, а разводить его на ЛБС – категорически запрещено. Потому что в любой момент тебя может срисовать дрон. Уходить далеко от позиций и где-то разводить огонь на открытом пространстве – точно нет. Поэтому всё, что я делала – делала в укрытиях.

—  Что есть в Вашей вере такого, что позволяет Вам не бояться смерти?

— Всё-таки честь выше смерти – это, во-первых. Во-вторых, это честь для воина – пасть на поле боя. Смерть – это просто переход, только часть жизненного пути. И это не навсегда. По нашей вере есть перерождение. Ты перерождаешься в своих потомках, в своём же роде. Смерть – это неизвестность для большинства людей, и в этом, наверное, страх. А будет ли там так, как я предполагаю, так, как я верю? Так проверяется вера — веришь ли ты действительно или только на бумаге.

—  Патриарх Кирилл назвал неоязычников в зоне СВО «нелепой практикой» и «напастью». Как Вы относитесь к таким высказываниям?

— Наверное, я отношусь к ним как к высокой оценке нашей деятельности. Раз мы стали заметными – значит, нас стало много, и на нас уже невозможно не обратить внимания. Пусть называют, как хотят. Меня это никоим образом не трогает, мою верю это никоим образом не оскорбляет и меня это никак не касается. Я не осуждаю чужую веру – и так же хотела бы, чтобы не осуждали мою. Человек, который так относится к другой вере, для меня непонятен. Тем более, человек высокого ранга. Почему он себе такое позволяет – мне непонятно.

—  Вы — жрица Перуна. Вы — ветеран СВО. Вы — мать. Вы — женщина. Что из перечисленного просыпается первым по утрам? И что засыпает последним?

— Первая утром, конечно, просыпается мать, потому что ребёнка надо вести в школу. В течение дня у меня включается дисциплина спортсмена, ветерана — я провожу какие-то действия, которые связаны с моим жречеством. А засыпаю я как обычная женщина. Со своими чаяниями, надеждами на завтрашний день. Со своими печалями, со своими болями.

—  Самая большая ложь о войне, которую Вы слышали до того, как уехали? И самая большая правда, которую Вы узнали?

— Самая большая ложь – наверное, о том, что там всё есть и ничего никому не нужно. Самая большая правда, которую я там узнала – о том, что среди наших тоже люди есть разные. Не всем можно доверять. Очень хочется быть единым целым организмом, быть в боевом братстве. Оказывается, есть люди, для которых набивание собственного кармана и свои собственные амбиции могут быть важнее чести. Вот это, наверное, самая большая боль и самая большая горькая правда, которую я там узнала.

—  Что такое «Русский мир» для жрицы Перуна? И где заканчивается Ваша Родина?

— «Русский мир» для меня не как даже для жрицы Перуна, а как для любой русской женщины – это что-то сложное, как любовь. Большая любовь, то светлое, что осталось у нас, то ценное, традиционное – семья в её традиционном виде, дети, среди которых мальчик не хочет стать девочкой, а девочка не хочет стать мальчиком. Воспитание в определенных канонах. Для меня «Русский мир» – там, где каждый может говорить на своём языке, каждый может верить в то, что он сам выбирает, где есть свобода слова, совести, вероисповедания.

Где заканчивается моя Родина – у моей Родины нет границ. Любые границы, которые я бы обозначила, будут затрагивать какие-то политические моменты. Наверное, моя Родина – это Российская империя.

—  Что для Вас будет Победой на СВО?

— Хотелось бы какого-то объединения, жить в уважении со всеми своими соседями, своими славянскими братьями. Но мне кажется, что такого никогда не было на славянской земле. Всегда были какие-то междоусобицы. Сам вопрос для меня очень тяжёлый — что будет Победой? Окончание военных действий – а как же быть с человеческой ненавистью, с обоих сторон? Когда в людях прекратится ненависть? Проблема гораздо глубже, чем сегодняшняя специальная военная операция. Возможно ли поменять сердца человеческие, ведь они всегда, изначально были очень разными? Когда у нас, наверное, прекратится набивание собственных карманов, нежелание помогать близкому, зависть к чужому? Но это война внутри каждого человека. Она в умах людей, прежде всего. Как говорится, разруха – она не в клозетах, она в головах.

—  Вы — человек дела. Вас, наверное, раздражает, когда в тылу ноют, жалуются, не понимают?

— Да меня и на войне раздражало, когда ныли! Нытики – они везде есть, и здесь, и там. Люди, которые не хотят что-то делать, они всегда ноют. Простая человеческая лень и желание получить больше, чем сделать. Но что я могу с ними сделать? Максимум – просто отойти от них и перестать их слушать. Потому что принимать на себя это нытьё – убивать свое время. А так слушать и раздражаться – мне не хочется. Хочу просто дальше продолжать делать своё дело.

—  Что бы Вы сегодня пожелали всем гражданам нашей страны? Бойцам, коллегам-медикам и простым, обычным людям?

— Я бы хотела каждому пожелать любви в сердце. Любви ко всему живому. Чтобы каждый шаг, который человек делает, он делал из любви. Чтобы каждый обратил своё внимание, свой взор внутрь себя и начал с себя. Мы очень часто хотим изменить всё, изменить мир, но не можем просто помыть посуду в своей квартире. Чтобы каждый начал с себя и сделал максимально всё, что от него зависит. И дома, и на своей работе просто выполнял свои задачи, честно и качественно, не оглядываясь на то, как сделал другой. Чтобы каждый больше следил за собой, своими действиями, своими поступками. И всем любви и процветания!

Мария Коледа