Максим Дроздов, позывной «Индус»: «Мы — достойные внуки великих предков»

Мы поговорили с Максимом Дроздовым, позывной «Индус» – депутатом Законодательного собрания Севастополя, участником защиты мирного населения Донбасса с 2014 года, ветераном СВО, командиром батальона, а в прошлом – владельцем отелей в Индии и актёром Болливуда. Максим рассказал Anna News о боях за Саур-Могилу и Широкино, о том, как за месяц в окружении вывел роту мобилизованных без потерь, почему вместо носков и варенья фронту нужны маскировочные сети и дроны, о «ПолитСтарте», «Уроках мужества» для севастопольских подростков и о том, что значит быть «достойным внуком великих предков».

— Здравствуйте, Максим. Вы уроженец города Шахтерска Донецкой области. Расскажите немного нашим читателям о себе и своей семье.

— Да, я действительно уроженец города Шахтёрск Донецкой области. Как понятно из названия моего родного города, вся моя семья неразрывно связана с шахтёрским трудом. Все – отец, мать, бабушки, дедушки – работали на шахте. Отец – водитель, мать – в конторе. Предки по отцу – уроженцы Ростова-на-Дону (Урюпинск, Батайск – из тех краёв). Предки по матери – уроженцы Западной Украины. Получилось яркое воплощение рубежа, где сошлась и Западная Украина, и Россия. Жили – не тужили. Закончил я школу на «отлично» в 2000 году. Поехал поступать в Киев, в Университет международных отношений. Поступил, отучился год и понял, что очень умный, всё и так знаю, поэтому поехал жить и работать в Москву, где трудился порядка 10 лет. Так как я был прогрессивных взглядов, молодой-оторванный, в одно время я решил, что зима – не для меня, я теплолюбивый, и перебрался жить в штат Гоа, в Индию.

— В 2000-ых Вы переехали в Индию, штат Гоа. Как получилось, что донецкий парень оказался на другом конце света?

— Так и получилось, что жил и работал в Москве, ездил часто отдыхать в Крым, в Евпаторию, в Севастополь. Мне всё очень нравилось, единственная проблема – что лето заканчивается. И мне сказали, что есть такое место, где лето не кончается никогда. Собрался, поехал, посмотрел. Понравилось – решил остаться. Закрыл свой бизнес-проект и переехал в Индию. Там и правда лето круглый год, и такое чувство, что ты уехал в 80-е к бабушке в деревню, живёшь на берегу океана. Занимался я там гостинично-ресторанным, отельным бизнесом. Для себя, как хобби, снимался в кино, экскурсоводил, открывал свои бары, была пара своих отелей. Так хорошо и весело проводил своё время, параллельно с этим увлекался индийской культурой – просвещение, волшебство, магия и всякое прочее. Очень интересно было.

— Говорят, Вы не только работали в гостинично-ресторанном бизнесе, но и снимались в индийских фильмах, даже танцевали в них. Это правда?

— Насчёт «танцевал» – скорее, легенды. Но вообще, в индийских фильмах считается, что, если белый человек попал в кадр, то это уже «ух ты, как классно!», потому что Болливуд производит фильмов намного больше, чем Голливуд, «Мосфильм» и все прочие, вместе взятые. Поэтому фильмов очень много, и если там промелькнул белый человек, то это очень круто и очень здорово.

Играл в основном российских туристов. Была одна роль – совместное голливудско-болливудское произведение, фильм «Мать Тереза» – солдата английской армии. Как раз мы сдавали форт на Гоа. Это было время восстания Махатмы Ганди – освещался тот временной промежуток. Было очень интересно посмотреть, поучаствовать, всё увидеть дома. Плюс – отношение. Там вообще атмосфера тепла, добра и дружественности. Индусы очень трепетно относятся к белым людям, на удивление.  

— В 2014 году, находясь в Индии, Вы узнали о начале войны в Донбассе. Какие чувства испытали? Что стало решающим фактором для возвращения?

— Хотя я и находился в Индии, был отрешён от всего того, что происходило дома, но поддерживал связь как с родными, близкими, так и со своими друзьями. Да и на Гоа было очень много ребят из Киева, из Харькова, из Донецка. Поэтому часто мы собирались вечерами, обсуждали события, которые происходят в стране. И они не могли оставить нас в стороне. Если честно, на тот момент у меня было мнение, что когда на Украине бывает скучно, то студенчество, ещё кто-то выходят на майданы, протестуют, ходят шествиями. Я и сам, будучи студентом, в 2000-м году в Киеве тоже выходил на Майдан. Было весело – для студенчества, реакционности, молодёжи это прям нормальное такое движение. Я думал, что и в этот раз пошумят, постоят, да и разойдутся. Но когда начались события с «Беркутом» — противостояния, сжигания, когда пошли «поезда дружбы» в Крым, то я понял, что так просто всё не закончится.

Отправной точкой стали, конечно же, апрельские события – Славянск, бомбёжки. И ко 2 мая – трагический день, день сожжения людей в Одессе – я уже был на Шри-Ланке, летел домой с осмысленной целью – принять участие в боевых действиях. Как бы далеко я ни был, всегда считал себя уроженцем Донецка, Донбасса. Это моя Родина. Поэтому – как же так, я валяюсь на пляже, пью мохито и смотрю за всем происходящим просто сторонним наблюдателем в интернете? Это не про меня. Я должен принимать участие во всём этом, чтобы, когда дети спрашивали: «Папа, а где ты был, когда это происходило?» — я мог сказать, что был там. Вот это и повлияло на выбор. Собрался, зашнуровался, подпоясался – и в начале мая был уже в Донецке.

— Был ли у Вас до 2014 года хоть какой-то военный опыт? Или пришлось учиться всему с нуля?

— До 2014 года у меня не было боевого опыта, не было даже срочной службы в армии. Причина проста – к 2000-м году, когда мне пришла пора служить, развал был как в России, так и на Украине. Вся армейская служба заключалась в покраске бордюров, маршировании и постройке чьей-нибудь дачи. Мне этого совсем не хотелось. Я учился в институте, потом работал в Москве, поэтому в армии не служил. Тем не менее, я занимался спортом, стрельбой, у меня были призовые места по городу. Кроме того, мы с отцом собрали большую коллекцию – порядка 2000 томов про Великую Отечественную, про Афганистан, про Чечню. Мне нравилась военная история, я увлекался военными темами, мне нравилась военная форма. Как в Индии говорят – память прошлых жизней, она всё-таки достала и здесь.

Когда я приехал в 2014 году и вступил в ополчение, уже через неделю после первого боя мне за успехи в стрельбе дали снайперскую винтовку. И я уже участвовал в разведвыходах на Саур-Могилу. Уже к сентябрю – был командиром группы. Через год – командиром штурмовой группы. Мои ребята часто спрашивают, откуда я знаю, кто стреляет, как стреляет, откуда, какая техника, какой калибр, что нужно делать. А оно всё как само в голове всплывает. Мне не верили, говорят: «Ты, наверное, в Индии воевал в составе Иностранных легионов!». Когда нашли фотографию со съёмок фильма, где я играл британского офицера, говорят: «Ну вот! Мы же знали! Ты просто работаешь под прикрытием!». Так народ и шутил, довольно долго. В основном, конечно, всему обучались там, на месте, в боях. Учил нас противник – как нужно правильно действовать и как не нужно. Единственное, что цена ошибки – смерть, там «двоек» не ставят. Плохо учишься – быстро жмуришься.

— Вы участвовали в боях за Саур-Могилу и Снежное. Расскажите об этом.

— Да, довелось мне участвовать в боях на Саур-Могиле. Мы участвовали в разведвыходе в составе сводного отряда. Это дело было 5 августа, как раз шли жаркие бои на Саур-Могиле. Противнику удалось выбить наших ребят оттуда, наша разведгруппа попала в засаду. Внизу есть памятник «Ноне» и «Гуцулу» — это бойцы нашего подразделения. Прошла команда, что ребята лежат раненые, нужна помощь. Мы выдвинулись в составе сводного отряда. Была сухая гроза. Дождались темноты, подползали туда, нашли одного бойца. Обкололи обезболивающим – один укол, второй, третий. В итоге, боец «потерялся». Забрали «Нону», девочку, на плащ-палатку. Потащили. Там есть точка – высоковольтная линия. Дальше тащить уже сил не было. Я помчался, притащил машину. Причём водитель сказал, что у него судороги, отказали ноги. Я тыкнул его штык-ножом в бедро – и всё, ноги «вернулись». Он говорит, что не поедет – у него горят фары. Пришлось фары разбить. Тогда поехали. Забрали тело девочки, отвезли в морг.

А бойца, которого накололи обезболом, мы потеряли. На выходе начали искать – не нашли. Нашли двойку хохлов, которые сказали: «Хлопцы, не стреляйте! Це мы, це свои!». В итоге – перестрелка на короткой дистанции – и всё, они легли. Мы вышли, а боец выполз с утра. Тоже – один уколол обезбол, второй уколол обезбол, третий прополз рядом – уколол обезбол… В итоге боец – потерялся. Такое тоже бывает.

Под Снежным я принимал участие в боях за 43-й блокпост. Это со стороны Саур-Могилы. Противник пытался проскочить в сторону Шахтёрска. Это был мой первый бой. Потом оттянулись оттуда, я уже был в составе Семёновского батальона. Мы вначале принимали бои на Мануйловке, держали оборону в районе Тореза, потом оттянулись с ребятами со Снежного ополчения, их выдавили танком и пехотой с 43-го блокпоста. Наш сводный отряд контрударом смог выбить противника и закрепиться там. Мы с разведкой поменяли вешки, и колонна противника, уходя из Саур-Могилы, из Амвросиевского котла на Минусинск, поворачивали к нам. Поэтому нам удалось, а это как раз был конец июля – начало августа, буквально за первые несколько дней боёв, сжечь порядка 19 единиц бронетехники. У нас были ПТУРы, СПГ, БМДшка, ЗУ и порядка 20 человек личного состава. Поэтому там мы, так сказать, взяли реванш за Шахтёрск.

— Широкино. Для многих — одно из самых страшных слов той войны. Что там происходило?

— Широкино тоже стало для меня определенной отправной точкой. Кстати, именно там я и познакомился с журналистами ANNA News – они пробились ко мне. Ещё по нам отработал танк в прямом эфире, отработал ПТУР, работали снайпера.

В Широкино нашу группу перебросили после боёв под Саур-Могилой и под Снежным. В начале сентября мы были переброшены на южное направление с задачей зайти в Мариуполь. В начале сентября мы должны были заходить танковым десантом, но объявили Минск-1, и мы закопались по линии Саханка-Заиченко-Ленинское. Впереди было Широкино, там стоял противник. Вначале это была «серая зона» — наша разведка туда ходила, их разведка туда ходила, мы часто там пересекались, сталкивались. И поступил приказ нашему подразделению, когда была операция «Дебальцевский котёл», сводным подразделением выдвинуться и закрепиться в Широкино. Как я сейчас понимаю, это было сделано для того, чтобы не дать южной группировке перебросить подкрепление на Дебальцево, где стояла 36-я бригада морской пехоты, «Азов» *, батальон шейха Мансура*, ещё какие-то подразделения ВСУ. Мы подписали, что хотим на Дебальцево, и получили приказ зайти туда сводной группой. Первый штурм был 12 февраля. Мы шли сводной группой, был контакт – выехал танк противника, нас буквально размотали. Я танки видел в 20 метрах – в первый раз так близко. Пришлось отползать, потеряли пару человек. На следующий штурм пошли 14 февраля. Шли по минному полю, прям за танками. Ворвались на первые улицы, я снял флаг с администрации. С первого выстрела. Прошли танки, сожгли нашу «бэху», оттянули экипаж, начали эвакуировать. Тут пошла их пехота, контратаки. Вытаскивал снайпера на себя, выманивал. Командир стрелял из гранатомёта, по нам работал танк, командира ранило – так я стал командиром сводного отряда.

Мы закрепились внизу, а противник стоял на бугре, на широкинских высотах, и расстреливал нас сверху вниз. А 15 февраля объявили Минск-2, нам сказали не стрелять. Мы были немного в шоке, танки оттащили, и с тех пор – я выходил оттуда 8 марта – из моей группы в 36 человек осталось 4 живых-целых. Лупили там конкретно, подвоз был осложнён – всего одна дорога, причем под прицелом. То есть, они были на высоте, и поэтому держали – били сверху, жгли наши танки, всю технику. Колодец был один, и тот под их контролем. Снайпера чётко работали. Но зато подвалы были полные вина и бычков, поэтому мы иногда даже чай, заваривали, суп делали на вине. Раненых было тяжело вытаскивать.

Помню, был обстрел 23 числа, меня тяжело контузило – 120-ка разорвалась рядом. Я успел нырнуть в погреб и присыпало, а двоих моих убило. Потом 25 февраля противник пытался контратаковать нас – мы сожгли «бэху», закидали гранатами пехоту. Постоянно заходили в тыл, действовали маневренными группами – они-мы, мы-они. Сумбур, и в основном расстрелы сверху. Танковая карусель, АГСы… Били чётко. Но мы там нормально пободались. Хохлы запомнили. В Широкино была жесть.

— В 2019 году Вы ушли из армии ДНР и переехали в Севастополь. С чем это было связано?

— Да, к 2019-му году здоровье уже стало подводить. У меня уже было пять контузий – на высоте Дерзкая, в Широкино, начались проблемы с позвоночником – как мне сказали потом, из-за того, что много тяжестей таскал, много получал по голове. Поехал в Москву на операцию, но её отложили. Ну и уже в связи с Минск-1, Минск-2 боевые действия утратили остроту. Начались в основном маршевые действия, окапывались. У нас хоть и высота Дерзкая была, но всех стали брить, одевать в «пиксель», ну а для меня – в 40 лет делать воинскую карьеру? Я не хотел и не планировал. Как кризис-менеджер – прихожу туда, где я нужен и важен для решения проблемы. Пока нужна была моя помощь – я воевал, на 200% из 100 возможных. Когда уже стала армия, служба, стрелять нельзя, воевать нельзя, прорывов нет, разведка не работает, артиллерия не работает, всем маршировать – я принял решение уходить. И в 2019 году осенью я уволился. Планировал отдохнуть, подтянуть здоровье. Друзья-родственники меня позвали в Севастополь. Прибыл в Севастополь и попал как раз в разгар ковида. Там я активно окунулся в общественную жизнь.

Я стал координатором волонтёрского штаба Севастополя «Мы Вместе» под эгидой губернатора. Занимались борьбой с ковидом, мне как раз сказали: «Ну ты же умеешь выставлять блок-посты вокруг города?». Вот я и занялся курированием выставления блокпостов, проверкой, с бабушками взаимодействовал, собирали гуманитарку. Потом курировал направление приюта для собачек, потом мы со студентами проводили субботники на исторических местах – береговых батареях, тех местах, где братские могилы. Так как я военный, да и с историей у меня всё нормально, я знал, что там и как происходило. Когда с детьми общаешься – видишь на встречах, как у них загораются глаза, как им тоже интересно. Мы были на высоте Горной, наводили порядок, они говорят: «А мы сюда приезжаем ночью с девчонками отдохнуть!» — а там братская могила, воронки, траншеи – а в них бутылки, банки… Я прочитал, узнал, что там происходило. Рассказал детям маленькую лекцию. Смотрю – а у них реально горят глаза. Тут же поехали, взяли букеты, возложили. Очень трогательно было.

Плюс ковид. А потом – наводнение под Севастополем, когда горные реки вышли в Гончарном. Поехали мы туда, занимались со студентами. Всякие такие общественные работы меня зацепили, мне было интересно. Раскопки разные, с детьми работать, со студентами, разные уроки патриотического воспитания… Севастополь – это для меня столица. Что в Индии, что на войне был у моря, да ещё я – донецкий морпех. Солнце, лето, история под ногами – и всё это я нашёл для себя в своём любимом городе-герое Севастополе. Поэтому там и остался. Так что квартира у меня в Севастополе, где я и числюсь депутатом.

— В феврале 2022 года Вы, ещё до официального начала СВО, приехали в Донецк 14 февраля. Почему именно тогда Вы приняли решение вернуться?

— Хоть в Севастополе у меня было всё хорошо – любимая работа, появилась любимая девушка, у нас всё было отлично, но я как коренной житель Донецка, тем более, как разведчик – у меня такое чутьё. Я знал, что рано или поздно это всё должно закончится, так просто всё не проходит. Получал весточки с фронта, поддерживал с ребятами общение и знал, что противник накапливает силы, пытается где-то продвинуться, провоцирует. Знал, что рано или поздно это должно вылиться во что-то. Конечно, я думал, что будет по-другому – они нападут, мы подключимся и пойдём… Но я не мог оставаться в стороне – ибо какое право тогда имею носить офицерские погоны? По какому праву могу носить свои медали, называть себя защитником? В тот момент, когда нам нужна была помощь, со всей России выдвинулись добровольцы – я чувствовал, что мой опыт может пригодиться там. Ведь я знаю этот театр военных действий, тактику противника, как и что они делают, как поступают и как нам нужно поступить. Был уверен, что мой опыт обязательно пригодится. Поэтому уже с нового года начал собирать снаряжение. Я сказал супруге, что еду на годовщину штурма Широкино встретиться с ребятами, и 14 февраля уже был на месте. Знал, что это будет. Я собрал всю свою снарягу, сказал, что еду с ребятами пообщаться, буду на рыбалке недельку, потом приеду. Так и получилось.

— В защите мирного населения Донбасса с 2014 года принимают участие очень разные люди, разных вероисповеданий и национальностей. Как все находили между собой общий язык?

— Не то, что разных вероисповеданий! Там были и разные люди. К примеру, у нас в разведгруппе было два махровых сидельца и один полицейский, и все находили общий язык. У нас было общее дело, общий враг. И то, какой ты и что ты – всё это стиралось. Неважно, мусульманин, буддист, или христианин. С нами воевал батюшка в одном отряде, с РПК бегал. Все эти люди знали, что они на правильном пути, так и должно быть. Разногласий практически никаких не было. Наоборот, все пытались друг друга поддержать, помочь, как-то выручить. Это было объединение, общность. Зарплаты у нас не было, ничего не было. Все шли за свою идею. Ведь она объединяет очень сильно.

— Есть ли у Вас друзья – армяне, принимавшие участие в защите Донбасса? Расскажите о них, пожалуйста.

— Армяне есть, конечно. Да обычно у нас и не спрашивают: «Кто ты?». У нас есть украинцы, армяне, грузины, таджики, русские – кого только нет!

У меня есть очень близкий друг, царство ему небесное, позывной «Тихон» — Тигран, погиб под Мариуполем. Прошли мы с ним с 2014 года по 2019, потом он уволился, уехал в Питер, работал, всё хорошо. Но в 2022 году вернулся, как я, добровольцем и погиб во время штурма Мариуполя. Так что Бог рядом, всегда.

— Вас назначили командиром батальона 131-го полка народной милиции ДНР. Это было неожиданность для Вас? С чем первым Вы столкнулись в новой должности?

— Командиром батальона меня назначили далеко не сразу. Вначале я был назначен командиром роты мобилизованных дончан. В конце февраля – начале марта мы ушли под Гуляйполе, через Мелитополь, через Запорожье, оказались в оперативном окружении. Месяц были в окружении, я вывел роту без потерь. Из-за этого командование приняло решение назначить меня командиром батальона. Обошлось без потерь, хотя в моём отряде с боевым опытом был один я. Но оказался хорошим учителем. Всё моё подразделение состояло из преподавателей высших учебных заведений города Донецка. У меня там были ректоры, проректоры, учителя из техникумов, преподаватели. Нам удалось отбиться, грамотно выставить круговую оборону. По всему селу я поставил таблички «Мины», когда к нам пробились морпехи и начали задавать вопросы, откуда у меня столько мин, я говорю: «Да у меня нет мин! У меня есть табличка и маркер».

Опутали всё проводами, потому что ехали мы через Крым, и я уже знал, что мне необходимо. Составил заявку, буквально в Джанкое ко мне приехали мои друзья-волонтёры, привезли 40 километров кабеля. Поэтому у меня везде была проводная связь, которая не прослушивается. Мне привезли лопатки, рации, прицелы, бинокли. Я знал, что мне необходимо и поможет, поэтому, когда рота попала в такую ситуацию, для меня это не стало неожиданностью. Грамотно закопались, взяли круговую оборону, продержались месяц на подножном корме. Личный состав вывел без потерь, командование меня назначило на должность командира батальона. Для меня это было не новое, потому что я уходил с должности замкомандира батальона, хотя до этого выполнял обязанности командира батальона в морпехах. Но там у меня бойцы, а здесь – мобики. При этом основное – организация, обучение. Достучаться, сделать так, чтобы люди поняли. Вот это самое главное. Но для меня это не ново, поэтому я с этим, в принципе, справился нормально. Мой батальон числился среди тех, у кого было выполнено больше всего боевых задач, больше всего наград и меньше всего потерь, во всём нашем полку.

— Чем война 2022–2025 годов отличается от войны 2014–2015 годов? Противник, вооружение, тактика? Можете рассказать подробнее?

— Войны всегда отличаются. Тут даже война 2022-2023 года отличается от того, что сейчас происходит. Противник постоянно прогрессирует, мы стараемся идти в ногу, придумываем что-то от себя, они – от себя. В 2014 году мы были партизанами, ополченцами. Противником были регулярные войска, которые не очень сильно хотели воевать и не знали местности. Поэтому у нас была тактика джихада, тактика булавочных уколов, засад, разведывательно-диверсионной деятельности. То же самое, что иногда в 2022-2023 году противник применял против наших войск, но уже на территории Запорожской области, в глубине, куда заходили наши колонны. То же самое делали и мы – снимали указатели, делали засадные манёвры, минировали всё вокруг.

Также поступал и противник. Кроме того, с их стороны — активное применение артиллерии, авиации, реактивной и ствольной артиллерии, иностранных наёмников, снайперских групп. Ну и, конечно, активное применение БПЛА. Для меня это не стало большим сюрпризом, потому что, к примеру, первый БПЛА я сбил в 2016 году, а «бабу Ягу» в 2017 году. В 2022-2023 годах «птички», как правило, были для наблюдения и для разведки, это потом уже начали бомбить. Сейчас активно используются «камикадзе», «баба Яга», искусственный интеллект. Если в 2014,2015, 2016 годах я ходил в разведку ползком и по карте, то сейчас уже активно применяется беспилотная авиация. Уже давно никто не ползает, не ходит, не прячется в засады! Потому что это уже практически невозможно. Но, тем не менее, без пехоты никак. Сейчас не так сильно применяются танки, артиллерия – так, постольку-поскольку. Чтобы ей отстреляться, нужно настолько замаскироваться-укрепиться – дроны намного дешевле и точнее. Технику и пехоту жгут. Если мы раньше вышли «на ноль», надо было проползти два поля и там уйти на засаду, то сейчас зачастую пехотинцу необходимо 15 километров проползти со скарбом, чтобы «от нуля» дойти до точки контакта.

Ещё, что касается противника. Если в 2014 году это были ВСУшники, которые не хотели воевать, но нацисты подстёгивали, стреляли им в спину, они часто сдавались, то к 2023 — 2025 году уже сформировалось национальное сознание. Те, кто были за нас, уже ушли либо уехали, а та молодёжь, которая воспитывалась 10 лет в тотальной ненависти к россиянам уже хотела воевать – они стали более решительные, обученные. То же самое касается вооружения. Когда мы начинали воевать, то у нас были винтовки, «мосинки», ППШ, да и с ПТРД мы воевали, и калашниковы старые, а сейчас у нас новые винтовки АК-12. Хотя в 2022-2023 годах тоже встречались и «мосинки», и ППШ, но это уже было скорее исключением, чем правилом. У противника тоже появилось гораздо больше иностранных винтовок, пулемётов, автоматов и других средств вооружения, начиная с артиллерийских и заканчивая ракетными.

— Чего сейчас больше всего не хватает на фронте? Если бы Вы могли попросить у Генштаба что-то одно прямо сейчас — что бы это было?

— Я уже очень давно воюю, плюс мои контузии. Я более реакционный, поэтому попросил бы быть более решительными и начать уже играть, как говорится, в полную силу. Я бы попросил более решительно и более массированно, более плотно заняться противником, на всю глубину. Посмотрите пример с Ираном. Как только полезли на Иран, сразу со всех сторон полетели мощные ракеты по Израилю, по всем союзникам, сателлитам. Также необходимо, я считаю, поступать и нам. Больше, сильнее, мощнее, не останавливаться. Бить по мостам, по переправам, по всему.

Чего не хватает на фронте – «птичек» нам всегда маловато. Хотелось бы, конечно же, больше. Хотелось бы больше беспилотных систем, чтобы солдаты не гибли, а за них работу выполняли роботы. Роботизированные системы, НРТК, беспилотники, самолётики. Чтобы солдат просто приходил, поставил флаг и ушёл. Мы слишком много теряем личного состава. А это очень больно. Нужен мощный, хороший РЭБ, который защитит наши войска, НПЗ, наши границы.

Также хотелось бы, чтобы у нас воспитывалась в патриотическом плане достойная смена. Ведь мы рано или поздно устанем. Это тоже важный резерв, который должен быть постоянно для того, чтобы ротировать личный состав, который находится на передовой. Чтобы были ротационные полки, подразделения. Так, чтобы люди знали, что они полгода на передовой, потом год в тылу – приходят в себя, ходят в отпуска, обучаются. Потом обратно заходят на передовую. Это было бы идеально.

— В 2022 году Вы публично отказались от гуманитарной помощи в виде носков, трусов и сладостей, попросили вместо этого плести маскировочные сети, которые спасают жизни солдат. А что еще могут делать волонтеры, чего не могут купить солдаты на свое довольствие? Что действительно необходимо?

— Да, у меня большой опыт работы с гуманитарной сферой. Постоянно так: заказываешь медицину, а тебе приходят носки! Заказываешь беспилотники, а тебе приносят варенье! Я, конечно, понимаю, что для картинки (потому что многим общественникам важна была только первая картинка), конечно, «Камаз» варенья намного круче смотрится, чем одна «птичка», но поверьте, что мы, получая гуманитарку, находясь даже в окружении, раздавали всё детям, местным. С едой более-менее у солдат нормально. Плюс трусы и носки солдат, боец, может купить. Мне часто писали: «А вот моя бабушка вязала на фронт носки!». Да, отлично! Отлично, что она вязала на фронт носки! В носочках у бойца ножки в тепле! А вот маскировочная сеточка – она спасёт ему жизнь. И вот пока ты невидим – ты живёшь. Поэтому я обратился официально к гуманитарщикам, что хватит вязать носки! Та же самая бабушка – идёт, за свои деньги покупает пряжу, вяжет носочки, а солдаты, когда получают их, как говорят, «на халяву», к ним так и относятся. Испачкал – выбросил. Пускай сами покупают, есть денежка на это. Да и армия выдаёт. Носки-трусы можно купить самим. А вот маскировочные сети – это отлично. Те же самые генераторы, «птички», комплектующие на автомобили – вот то, что необходимо, то, что солдат сам себе никогда не купит. Поверьте, хороший тепловизор, бинокль, радиостанция – об этом побеспокоится его командир. Поэтому я давал рекомендацию гуманитарщикам работать с командирами. Солдат, конечно, скажет: «Дайте мне бочку варенья, много печенья, трусы и носки красивые!». Это да. Он никогда не скажет: «Купите мне на подразделение хороший тепловизор, чтобы мы, стоя в посадке, видели, что и как происходит». Поэтому я так и обратился.

Конечно, многие гуманитарщики на меня потом дули губы, но это, как правило, были именно те, которым главное – отчитаться и показать красивую фотографию о том, что мы «Камаз» печенья и 4 цистерны варенья отправили. Хотя люди просили гемостатических бинтов, «птичку», коллиматор, дальномер, тепловизор… А им вместо этого прислали вагон печенья. У меня так было. Я приехал в Севастополь, собирать гуманитарку. Мне говорят: «4 мешка макарон». Я говорю: «У нас есть макароны. Отдайте в дом престарелых». А они говорят: «Так это и пришло из дома престарелых! Они собирали для вас». Так вот. Не надо! У нас есть, что кушать. Мы не бедствуем в этом плане.

Вот из-за чего я веду канал. И постоянно пишу: «Вот видите, мы едем. Вот машина атакована. Вот машина сгорела. Почему – потому что хреновый был РЭБ. Поэтому я объявляю сбор на РЭБ». Мне купили, привезли, я показываю. Вот РЭБ, мы его поставили, машина пришла с БЗ, вытащила раненых, люди живые. Это правильно, это здорово.    

— Как Вы стали депутатом Законодательного собрания Севастополя?

— В позапрошлом году у нас в Севастополе проходили выборы депутатов Законодательного собрания. Я был активным волонтёром, общественником, прошёл подготовку в Москве, участвовал в программе «ПолитСтарт», где обо мне все преподаватели очень тепло и хорошо отзывались, рекомендовали меня. Также на тот момент я являлся членом Общественной палаты. Партией «Единая Россия» было принято решение выставить меня на праймериз. Там я набрал достаточно большое количество голосов, к тому моменту также была льготная программа по голосованию для участников СВО (нам давали +25%), и для меня это тоже, кстати, было неожиданностью. В итоге в сентябре народ проголосовал. Я прошёл по программе партии, по партийному списку. И когда из партийного списка назначили депутатов в Госдуму и в Совет Федерации, я стал депутатом с программой и в Комитете помощи участникам спецоперации. Я знаю, как социализироваться, как выходить из войны, помочь людям, которые приходят с теми же самими проблемами. У нас сейчас очень много бюрократии, фондов, разной помощи, которая упирается в крючкотворство, непонимание. И не всегда помощь доходит до адресата, скажем честно. Сам обращался и с этим неоднократно сталкивался. Поэтому считаю, что нужно работать, дорабатывать сейчас, пока ещё ребята на фронте. Как только ребята вернутся с фронта, с этими проблемами будет очень тяжело. И они будут решаться радикально. К этому времени мы должны подготовить и себя, и общество. Чтобы общество нормально встретило героев войны, победителей. Иначе хлебнём горя. А это неправильно. С этой целью я и пошёл в депутаты.

— Вы участвуете в образовательной программе «ПолитСтарт». Сами учитесь или учите?

— Я сейчас во многих программах участвую. А в «ПолитСтарте» участвовал ещё до того, как стал депутатом. Показал хорошие результаты, обо мне хорошо отзывались, самое главное – набрался горизонтальных связей. Встретил там много хороших ребят из разных регионов, много было ветеранов. Познакомился с товарищами, до сих пор поддерживаем связь, обмениваемся опытом, информацией. Очень часто такое бывает: «Как у вас это решается? – «А у вас?». «А у нас здесь вот так, вот так». Берём на заметку, помогаем друг другу. Это очень здорово. У себя я являюсь как раз куратором программы, в Севастополе. Это «Севастополь – город героев», ассоциация ветеранов Севастополя – в этих программах я куратор, подсказываю и рассказываю, помогаю ребятам. Чем больше будет нас у власти, тем громче будет наш голос, и тем больше будут к нам прислушиваться. Поэтому прошёл сам, теперь нужно за собой тянуть остальных.

— В Севастополе Вы проводите «Уроки мужества» для детей. Что Вы говорите современным подросткам? Легко ли их сейчас чем-то зажечь, найти с ними общий язык?

— Да, один из постулатов, с которыми я шёл в депутаты, это было патриотическое воспитание молодёжи. Молодёжь – наше будущее. Всё то, что мы делаем на фронте, мы делаем для них. То, что мы сейчас в них вложим, то и пожнём. Каждый раз, когда я приезжаю либо в увольнение, либо за гуманитаркой, либо в отпуск, я постоянно встречаюсь с молодёжью. Начал это делать ещё когда с войны вернулся в первый раз, с тех пор и продолжаю. Я считаю, что детям сейчас необходимы реальные, живые примеры. Не рассказы из книжек про каких-то мифических героев. Они видят, когда ты с ними разговариваешь, общаешься, живого человека, такого же, как и они. Ведь героями не рождаются, героями становятся в моменте. Наступил момент – человек стал героем. Когда они понимают, как у нас в программе «Герои среди нас» — это главное. Ты видишь, как у детей загораются глаза. Ты им рассказываешь про какие-то моменты, которые им интересны, причём, как правило, им интересны самые простые моменты: есть ли у вас кошки или собаки, какие блюда чаще всего вы готовите в окопе, холодно ли вам, а что происходит…

Видно, что детей цепляет, до них доходит, им интересно. Поэтому я никогда не упускаю возможности встретиться с детьми, рассказать, пообщаться, передать что-то от себя. Они всегда собирают какие-то подарочки, письма. У меня есть подшефная организация – спортивно-патриотический клуб, в котором детишки занимаются спортом, а по выходным плетут масксети. Я постоянно туда приезжаю, привожу им какие-то подарки с фронта. Мне костюмчики спортивные патриотические ребята передали с цитатами Владимира Владимировича Путина – передал, ребята сделали розыгрыш. Это в Севастополе. Такой же патриотический клуб «Таран Донбасса» у меня в Торезе, военно-спортивный. Там его тоже мои друзья-ополченцы держат. Когда у меня есть возможность, всегда передаю им подарочки для деток. Это очень здорово – видеть, что там настоящие, бодрые, спортивные ребята. С такой программой и работаем, действуем.

Мои коллеги в ассоциации ветеранов проводят организационные мероприятия, такие как «Зарница», сборы на базе парка «Патриот» в Севастополе. Всё это тоже нужно, важно и необходимо. Поэтому каждый раз я не упускаю момента, и даже тут, будучи на фронте, хоть и тяжеловато каждый раз вырываться, но очень часто дети записывают свои вопросы на видео или дистанционно, взаимодействуют со школами, с техникумами, с университетами. Я всегда стараюсь дать им ответ, чтобы им было понятно. Отвечаю на вопросы, передаю приветы, благодарности.

— Вы снимались в фильме «Солнцепёк», который вышел в 2021 году. Как Вы вообще попали в кино?

— Да, мне довелось сняться в фильме «Солнцепёк» и ещё в одном фильме про войну. Как получилось – ко мне обратились друзья и сказали: «Слушай, здесь, в Крыму, проходят съёмки фильма про ополчение. Не хочешь принять участие?». Мне, на самом деле, было интересно поучаствовать, потому что хотелось понять, как они из такой идеи на выходе получают такое говно, как фильм «Донбасс. Окраина», к примеру — такую полную шляпу, которую без слёз не взглянешь. Вот как они берут нормальный сюжет и превращают его в такой отстой? Хотелось посмотреть изнутри, как происходят съёмки. Поэтому я принял участие в съёмках фильма «Солнцепёк». Мне понравилось, было достаточно интересно.

— Вы играли бойца ополчения — фактически самого себя. Это было проще или, наоборот, сложнее, чем играть вымышленного персонажа? Не было ощущения, что Вы заново переживаете события 2014 года?

— Пытался играть самого себя, но не прошло. Приехал на съёмочную площадку, половину своей снаряги притащил, ножи, радиостанцию взял. Мы снимали как раз перед луганской ОГА, который атаковал самолёт. Я там стоял на мешках с песком, развалился, встал, и голос режиссёра: «Ты стоишь слишком вальяжно! Ополченцы в 2014-м так себя не вели!». Я говорю: «Ну, вам виднее…». Было весело, что мне делают замечание о том, как мы себя вели. Забавно было погрузиться в историю, такой флешбэк получился.

А попал-то я в кино давно, ещё в Индии. Снимался же в Болливуде. Здесь захотелось вспомнить, заодно посмотреть, какое отличие Болливуда и нашего кино. Наше пореалистичнее, посерьёзнее. Особенно такие фильмы как «Солнцепёк». Да, конечно, пришлось снова пережить 2014 год. Играл себя. Я всегда стараюсь не играть, а жить. Я такой, как я есть.

— Единственное, чего, по Вашему мнению, не хватило «Солнцепёку» — это раскрытия темы российских добровольцев. Расскажите подробнее: кого Вы имели в виду и почему это важно было показать?

— Конкретно в этом фильме, в этом сюжете мне не хватило именно тех самых российских добровольцев. Я там видел донецких ополченцев, учителей, видел группу «Вагнера». А где же те самые добровольцы? Те самые, которые толпами шли через границу, которые учили нас воевать? Ребята из той же Сибири, Крыма, Астрахани… Да со всех концов Родины! Те, кто шли поделиться боевым опытом и просто опытом, помочь, поддержать. У многих и опыта не было, но они шли поддержать, потому что приняли нашу сторону, поняли, что это их путь, их борьба. Я считаю, что все мужчины, когда приходит какая-то беда к их дому, возвращаются домой, берут вилы, прогоняют неприятеля, а потом опять расползаются по всему миру. Для меня первый когнитивный диссонанс был, когда я прилетел из Индии, мы бились на границе у Саур-Могилы, и очень много было машин с надписью «ДЕТИ» — с здоровыми мужиками, которые уезжали в сторону России… И когда ты его спрашиваешь: «А как же защищать свой дом?» — он говорил: «Это не моя война». И тут же с той стороны идёт какой-нибудь сухонький старичок, у него спрашиваешь: «Ты откуда?» — «Я с Архангельска». «А чего идёшь?» — «Где здесь в ополчение записаться? С фашистами биться». Ну вот тебе оно надо? «Так это же моя война!». Вот это – когнитивный диссонанс. То же самое и тут.

Поэтому мне было очень больно и обидно, что в это фильме «Солнцепёк» я не увидел вот этих ребят – добровольцев со всей России, которые шли помогать, защищать, которые бремя инструкторское взвалили на себя – ведь у нас ни инструкторов, ничего и никого не было. Этого мне не хватило. О чём я и сказал, когда у нас был прямо телемост с режиссёром фильма.  

— Вы встречались с Дмитрием Медведевым. По Вашим словам, получили «ответы, задачу, патроны». Не вдаваясь в детали, можете пояснить, что это была за встреча? Она была связана с Вашей депутатской деятельностью или с боевой работой?

— Перед тем, как нас избрали, у меня была встреча с Дмитрием Анатольевичем Медведевым. И не только у меня, ещё у многих ребят, которые прошли политвыборы. Мы прошли политшколы «Единой России», там были выбраны как интересные, нетрадиционные, необычные люди, и поэтому, когда я прибыл для предвыборной компании в город-герой Севастополь, меня отправили на встречу с Дмитрием Анатольевичем Медведевым. Кстати, не сразу отправили, потому что говорили: ««Индус» — он у нас такой, своеобразный, говорит не то, что ему пишут на бумажке, а то, что он сам думает, поэтому может иногда сморозить» — на что им сказали, что именно такой человек и нужен для встречи с Дмитрием Анатольевичем. Я встретился со своими товарищами с этой политшколы и осенью, ещё до того, как меня избрали депутатом, у нас прошла встреча в Горках.

Впечатление очень позитивное. Говорил чётко, по-военному, рубил тему, был в повестке, был в проблеме. Уже знал ответы на все вопросы, ответы широкого формата. Конечно, я всё равно смог его удивить. Когда все представляли Николая Петровича из Ставрополя, я представился «Капитан «Индус» из Севастополя». Он говорит: «Кто?». Я говорю: «Капитан «Индус»». «Почему?» — я отвечаю, что жил в Индии. Так и завязалась у нас беседа, посмеялись.

Вопросы, которые задавал я, в основном касались моей депутатской деятельности и города-героя Севастополя, помощи городу, который находится практически в прифронтовой полосе, под обстрелами, хотя при этом – курортный город, в котором мы развиваем достаточно активно в том числе коммерческие какие-то направления, бизнес. И вопрос касался помощи бизнесу в таких регионах, как Курск, Белгород, Севастополь, Донецк. Я не хочу быть депутатом с фотографии, поэтому вопрос касался того, как мне совмещать депутатскую деятельность и свою боевую работу, ведь мне приходится перестраиваться очень быстро. В отпуске я – депутат, когда мне удаётся съездить, потому что большинство голосов люди отдали за меня, потом я возвращаюсь и обратно интегрируюсь в свою боевую работу. Здесь я – капитан и «Индус», там я – депутат Дроздов. Иногда это, конечно, немного напряжно. И мы как раз с Дмитрием Анатольевичем общались по поводу того, как бы так сделать, что, если уж народ выбрал участника СВО для того, чтобы они принесли какие-то изменения во власти, в политику, чтобы они проходили дальше, нужно как-то проработать механизм взаимодействия с Министерством Обороны, чтобы не было конфронтаций. Именно такие насущные вопросы я ему и задавал, те, которые считаю наболевшими. Потому что, повторюсь, не хочу быть депутатом с картинки, за которого просто люди проголосовали, а потом отправили на фронт. Мне тяжело решать проблемы севастопольцев, находясь в подвалах Бахмута. Это я и сказал, буквально дословно. Эти проблемы сейчас и решаются, не сразу, как обычно у нас, но, тем не менее, я уверен в благоприятном исходе ситуации. 

— Ещё один публичный жест — Ваше обращение к Илону Маску. Вы предложили ему отключить Starlink для ВСУ, назвав это «закрыть Бухенвальд». Наверное, это больше риторический вопрос, но всё же: он Вам ответил?

— Ко мне обратились мои товарищи, с которыми мы взаимодействовали. Они у меня были с гуманитарными миссиями в 2022-2023 году, мы взаимодействовали с ними на почве общественной палаты Севастополя в 2020-2021 году. Сейчас они проходят службу, также участники СВО. У них организация, они говорят: «Давай обратимся к Илону Маску! Ты, как лицо медийное и публичное, сможешь!», тем более, тогда такая волна была. Поэтому записали такое обращение. Мне лично не ответил, но мне и не до этого. Я выступил как публичное лицо, почитал, о чём они говорят. Мне это близко и нормально, поэтому и согласился озвучить их идеи. Но адрес обратной связи они оставили свой, поэтому — так.

— Вы также упомянули, что Ваши ребята отправляли подарок вице-президенту США Джей Ди Вэнсу на его 40-летие, потому что Вы оба — морские пехотинцы. Это была реальная попытка диалога или скорее символический и психологический жест? Дошёл ли тот подарок до адресата и был ли получен ответ?

— Да, это то же самое братство морпехов, это была их организация, которая вышла на меня с таким проектом. Они от себя отправили, через посольство. В то время у нас были большие ожидания, как обычно. Мы ожидали очень много всего и от Вэнса, и от Маска, и от Трампа. Но, к сожалению, как Вы видите, не все наши ожидания увенчались успехом. Конечно, всегда идёт попытка диалога. Попытку диалога мы начинали настраивать ещё с Владленом Татарским в программе «Окопная правда». Тогда, в 2017-2018 гг., мы встречались с представителями ВСУ, которые всё поняли и осознали – уже тогда мы были готовы к диалогу. И так всегда. Война заканчивается либо полной капитуляцией, либо диалогом дипломатов. Так что по-любому должен быть диалог. Ну а попытки его прощупать, посмотреть, кто готов к диалогу, кто о чём думает – они всегда должны быть.

— Чем планируете заниматься после Победы? Вы останетесь в политике, в армии или вернётесь к тихой жизни?

— У нас в армии принято жить здесь и сейчас, поэтому «после Победы» — это можно только помечтать. Конечно, хотелось бы как можно скорее победить, но мы постоянно загадываем. Улетая из Индии, я думал, что вернусь в этом сезоне, мы быстренько сейчас всё закончим. Уходя в этот раз на СВО, я тоже жене сказал: «Сейчас, неделька-другая, мы вернёмся!». Я помню, когда мы под Сауровкой, под Снежным разбили колонну противника, это был август месяц 2014 года, подошли к командиру со словами: «Ну что, командир, как долго? Вот уже граница, вот российские войска, хохлы горят и бегут!..». Он говорит: «Готовьтесь к «белым мухам»». Мы все такие: «Ха-ха-ха! «Белые мухи»!». Напомню, это был 2014-й год. Сейчас – 2026-й, и мы всё ещё воюем.

После Победы… Как Бог даст. Сначала вернуться живыми, ну а потом я вижу своё предназначение с программой, с которой я шёл в депутатство – помощь участникам СВО, потому что считаю, что нужно готовить общество к тому, что ребята будут приходить. Будут приходить со своими проблемами, не такими, какими они уходили – изменёнными, и общество должно встречать своих героев правильно и нормально! И оказывать всевозможную помощь, причем не бюрократического плана. Вот как раз этой программой я и буду заниматься.

Кроме того, у меня есть моя программа по поводу реабилитационного центра для участников с ПТСР. И там уже есть определённые шаги. Я в горах Бахчисарая приобрёл небольшой участок земли, сейчас как раз занимаюсь оформлением. Этот участок дикий, там косули, лани, место тихое и спокойное, не работает телефон, рядом церквушечка. И там я хочу сделать лагерь, чтобы просто в палатках, под открытым небом собрались ребята с одной идеей, пережившие одно и то же. Посидеть в тишине, посмотреть на звёзды, поиграть на гитаре, попить чай, сделанный на костре из травяного сбора. С утра заняться йогой, медитацией, нарубить дрова. И всё это в тишине и спокойствии, чтобы окружали тебя люди такие же, как ты, которые знают, что это и как.

Сейчас большая проблема – очень много двухнедельных доморощенных психологов, которые прошли какие-то курсы в интернете, ты к ним приходишь, а он начинает тебе рассказывать: «Как я тебя понимаю!». Так и хочется спросить: «Как ты меня, б…дь, понимаешь? Ты сидел окружении? Горел в танке? Тебе граната прилетела в голову? Ты всех друзей там потерял? Как ты меня понимаешь?». И такое просто выбешивает. Поэтому посидеть, помолчать с теми, кто тебя на самом деле понимает, это очень дорогого стоит. Вот такими идеями я и хочу заниматься после нашей Победы.

— Вы прошли долгий путь — от добровольца 2014 года до депутата и человека, чьё мнение слышат на самых разных уровнях. Если оглянуться назад, что из сделанного Вами за эти 12 лет Вы считаете самым важным?

— На каждом этапе каждый шаг важен. Важно было то, что я всё-таки решился, собрался, поехал и вступил в ополчение. Важно то, что, когда начало всё рушиться в Минске, остался дальше гнуть свою линию. Важно то, что занялся волонтёрской и общественной деятельностью в Севастополе, нашёл в этом себя. Важно то, что пошёл опять на СВО, несмотря на все косые взгляды. Так же, как и на Гоа было – там все говорили, как же я так, на войну. То же и тут – как же из солнечного Севастополя, из мирной хорошей жизни опять пошёл добровольцем на СВО? Я до сих пор доброволец, не подписавший контракт. Это всё важно. Каждый этот шаг собрал воедино такую личность, какой я сейчас и являюсь. По-другому я не мог, потому что тогда это был бы не я. Несмотря на все трудности и сложности, которые пришлось пройти. Они только закаляли характер и сделали все для становления меня самого таким, какой я есть сейчас. То же самое и с депутатством. Не побоялся, пошёл вперёд, показал многим дорогу, показал, что можно делать и так. Разведка боем, и чем больше будет нас, тем громче будет наш голос.

В этом случае я был уверен, что мой опыт реально пригодился. Пригодился тем донецким ополченцам, которые были на тот момент. Пригодился тем донецким мобикам, которые были в 2022-м году были без боевого опыта. Пригождается и сейчас, потому что на войне самое главное и самое ценное –опыт. Опыт у меня есть, и им я стараюсь как можно больше и чаще делиться. И всем, кто видит, знает, понимает, принимает – если это поможет хотя бы одному из десятка, из сотни – значит, всё уже было не зря. То же самое и с гуманитарной деятельностью, то же самое и с ведением своего Telegram-канала, которым стараюсь помочь людям – даю советы, собираю гуманитарку, спасаю жизни парней, чем приближаю победу. Считаю это всё очень важным, ведь это – кирпичики и фундамент, из которого потом всё и сложится, вся наша Победа. А она у нас общая, одна на всех.

— Что для Вас лично сегодня является главной внутренней опорой? Что даёт силы продолжать, несмотря ни на что?

— Сила и опора – это осознание своего пути. Осознание, что по-другому поступить не мог, потому что тогда это был бы не я. Вот этот внутренний стержень, который как раз и закаляется в преодолении подобных трудностей. На самом деле, храбрость и смелость – это не когда тебе не страшно. Храбрость и смелость, как я считаю, это когда тебе дико страшно, потому что ты знаешь, что тебя там ждёт, но ты берёшь, как у нас говорится, яйца в кулак – и пошёл выполнять задание. Вот это и есть опора и стержень.

Упрямство – есть такое. Но я часто действую не благодаря чему-то, а вопреки всем. Все говорят, что не получится, не пройдёт, не выйдет – а ты идёшь и доказываешь обратное, что всё получится, что можно выжить, пройти, выполнить задачу, достать… Вот это и есть моё «вопреки всем». Можно стать депутатом и сидеть в окопе, воевать. Можно! Доказываешь людям обратное, люди видят и идут следом.

— Какое главное пожелание Вы хотите передать всем гражданам России? И отдельно — тем, кто сейчас в окопах, и тем, кто куёт победу в тылу?

— Верьте в нас, верьте в нашу Победу, верьте! Мы – достойные внуки великих предков, которые побеждали не раз всю эту нечисть. Они собираются, как правило, раз в 100 лет, чтобы отхватить от нас нормальных люлей, и мы – достойные потомки. Поэтому – верьте в себя, верьте в нас, верьте в наш путь, верьте в то, что с нами Бог! Я видел это не раз. И ракеты прилетали в госпиталь и не взрывались, и гранаты от каски отскакивали, и пули застревали в бронежилетах. Значит, мы на правильном пути. Как я говорю – всё по карме. Если действовать правильно и прямо, Боженька всё это видит и правильно направляет, сохраняет. Так что – верьте в себя.

Тем, кто в окопах – не впадайте в уныние. Победа обязательно будет за нами.

Тем, кто в тылу – верьте в нас, молитесь за нас. Помощь маленькой не бывает. Вот так вместе, тыл и фронт, Победим. Все заодно. Ну а дальше мы ещё отстроим, приведем в порядок нашу великую Родину, которая расширяется и идёт вперёд нашими шагами. Мы никого не завоёвываем, мы забираем своё и обеспечиваем безопасность державы.

Быть добру!

Мария Коледа

*- террористические формирования, запрещённые в РФ.